Пролог

Я всегда верил, что жизнь — это чистое, незамутненное стекло.

В детстве ты смотришь сквозь него на мир, и оно кажется огромным, ярким и безопасным. Ты видишь солнце, деревья, улыбку матери. Ты видишь будущее.

Но мы все — лишь тени на запотевшем окне. Мы дышим, оставляем отпечатки ладоней и лиц, а потом исчезаем. Я пытался стереть с этого окна грязь — кровь и пепел чужих жизней от моей руки, — но чем сильнее я тер, тем мутнее оно становилось. Мир Велангора в нашем случае — это не город. Это склеп, где гниют надежды, а Костяной — его бессменный режиссёр всего происходящего.

Я продал свою душу не за деньги и не за власть. Я обменял её на иллюзию контроля. Я думал, что смогу быть хирургом в операционной, полной гнили: вырезать опухоль, не задев здоровые ткани.

Какая наивность. В руках головореза скальпель всегда становится топором.

Гальяно научил меня главному: чтобы спасти то, что любишь, нужно быть готовым уничтожить всё остальное. Я стал его тенью, его волкодавом с человеческим лицом. Я носил дорогие костюмы, а под ними — запах пороха и чужой смерти. Я научился убивать без сожалений.

Я должен стать тем, кем боялся стать всю жизнь — абсолютным злом, чтобы уничтожить большее зло. Я должен найти способ вырвать у судьбы её главный козырь и сломать его об колено.

Пусть горит этот проклятый город. Пусть рушатся небоскребы и плавится асфальт. Я пройду сквозь этот пожар. Я найду способ обезвредить бомбу наших жизней или сгорю вместе с ней.

Я думал, что смогу играть по правилам монстра, оставаясь человеком. Я был идиотом. Костяной не играет в шахматы — он ломает фигуры о доску и втыкает их тебе под ребра. Я стал палачом. Я стал его идеальным оружием.

Джессика... Она — мое единственное оправдание. Я смотрю на нее и вижу не просто женщину. Я вижу осколок того мира, где люди улыбаются искренне, а не скалятся перед тем, как нанести удар.

Мир вокруг нас — это карточный домик, построенный на костях. Мы с ней — два безумца, танцующие на крыше этого дома во время урагана. Мы знаем, что он рухнет. Мы слышим треск перекрытий под ногами. Но мы танцуем, потому что остановиться — значит признать поражение.

Я не знаю, смогу ли я победить в этой войне.

Но я знаю одно: если мне суждено сгореть, я заберу этот особняк с собой.

В пепел.

До основания.

Потому что, как оказалось, ад — это не дом Карло Гальяно. Ад — это когда ты смотришь в глаза любимой и видишь там лишь отражение своей собственной тьмы.

Глава 1

Дэниэль Брукс

Акт любви в своём единстве вечен, если мы ставим чужую жизнь выше своей.

***

Всё внутри меня сжимается в тугую пружину. Имя, которое произносит Джессика, запускает цепную реакцию — нейроны в моей голове вспыхивают один за другим, выстраивая пугающую картину. Стена моего непонимания рушится под их натиском, и я чувствую, как реальность бьёт под дых.

Как такое вообще возможно?

Мысль о том, что она могла оказаться в том доме, выбивает почву из-под ног. А уж провести там несколько лет… Я даже не позволяю себе додумать эту фразу до конца. Злость поднимается изнутри, горячая и неконтролируемая, накрывает с головой, и мне кажется, что ещё секунда — и я разнесу всё вокруг. В последнее время это чувство стало моим постоянным спутником, но сейчас оно особенно невыносимо. Степень моего негодования сносит все барьеры, сталкиваясь лоб в лоб с последними крупицами сдержанности.

Он обрёк её не просто на страдания. Он подарил ей мучительное существование — медленное угасание в четырёх стенах. Осознание этого натягивает мою душу до предела, истончая, как струну, которая вот-вот лопнет. Никак не получается притупить эту остроту. Хочется бросить всё к чёрту. Мчаться до этого проклятого дома. Найти того, кто посмел посягнуть на её жизнь. И не оставить ему ни единого шанса.

Теперь всё сходится. Панические атаки. Её переезд из Велангора в Польшу. Имя, которое подтверждает все, что говорит Джессика.

— Он лично прилетел к тебе? — её голос срывается, глаза расширяются от ужаса, который приносит раскрытая правда. — Каким образом ты с ним связан, что он покинул свой дом?

Она смотрит на меня так, будто я — единственный ключ к разгадке её кошмара. Но я сам увяз в этом по горло.

Шквал вопросов накрывает меня с головой. Но я не готов отвечать. Не сейчас. Слова застревают в горле колючим комком.

Меня волнует другое. Почему она вообще имеет к нему отношение?

Они не должны были не то, что пересечься — даже слышать друг о друге. Допускать мысль о Карло Гальяно в своей голове — уже смертельно опасно. Как будто прикасаешься к оголённому проводу и ждёшь разряда.

Я бы отдал всё, чтобы она никогда не ощутила и доли тех эмоций, что терзают её сейчас. Но в нашем случае желания не имеют значения. Реальность оказалась безжалостнее. Мне страшно узнать, что она пережила в том доме. В этом могильнике для чужих жизней, где каждый миллиметр пола, стен и потолка пропитан криками сломленных душ.

— Он в Велангоре безвылазно уже много лет. — Стараюсь, чтобы голос звучал бесстрастно, но где-то в глубине грудной клетки уже разрастается ледяной ком.

Мысль за мыслью тонет в отрицании.

— Не может быть. — Джессика делает шаг назад, будто пытается увеличить расстояние между нами и этой правдой. Спина ударяется о стену, и она вжимается в неё, словно ищет опору в холодной поверхности. — Я видела его каждый божий день. Мы не были здесь. Велангор не настолько большой город, чтобы несколько часов лететь на самолёте из одной окраины в другую.

Она смотрит в пустоту перед собой. Медленно, будто силы покидают её тело, сползает по стене на колени. Ладонь запутывается в волосах, пальцы сдавливают пряди так сильно, что костяшки белеют. Губы сжаты в тонкую линию — она сдерживает крик, я это вижу. Он рвётся наружу, но она не позволяет ему вырваться.

— Одна из схем Костяного, — говорю я, поворачиваясь к шкафу. Прижимаюсь лбом к кулаку, упираюсь в гладкую поверхность. Зубы сжаты так сильно, что челюсть отдаёт тупой болью. — Если за тобой следят, это чтобы сбить всех с координат.

Я закрываю глаза и пытаюсь собрать мысли воедино. Но они разбегаются, как ртуть.

— Ничего не понимаю. Какое ему дело до тебя? — мой голос звучит глухо. Я направляю всю свою волю в одну точку, пытаясь удержать разум на плаву. — У него нет детей. Откуда тогда взялся Рокко?

— Почему ты называешь его Костяным? — её голос дрожит, но в нём проскальзывает любопытство, которое пробивается даже сквозь страх.

— Это его прозвище. — Я наконец отрываю лоб от кулака и выпрямляюсь, но не оборачиваюсь. — Карло Гальяно его никто не называет. У меня поэтому не возникает сомнений, что мы говорим об одном человеке. Лишь узкий круг лиц знает его настоящее имя. Теперь понятно, почему Стив не смог найти тебя.

— Дэниэль. — Она произносит моё имя, и в нём звучит немое осознание. Я слышу, как она срывается с места. Шаги приближаются, и через секунду я чувствую её присутствие за своей спиной. — Ладно я, но ты. Что такому, как он, нужно от тебя?

Она берёт себя в руки. Я слышу это по голосу — паника притупляется, уступая место чему-то более твёрдому. Она ищет спасение от всего этого бредового стечения обстоятельств.

Одна из явных черт Джессики — самопожертвование. Даже сейчас она ставит себя на второе место. Вопреки всему, что пережила. Вопреки всему, что я только что узнал.

Исходя из того, где она находилась, напрашивается только одна мысль. От неё по моей коже пробегает леденящее ощущение. Женщин в том доме за людей не считают. Они там — вещь. Расходный материал. И то, что я наблюдал за Джессикой последнее время… каждый её вздрагивающий взгляд, каждую напряжённую линию плеч, каждую внезапную тишину в разговоре… Мои самые страшные опасения находят одно за другим подтверждение.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в глаза — так честнее. Или более жестоко? Я уже перестал понимать разницу.

— Я работаю на него, — говорю прямо, и каждое слово отдаётся горечью на языке. — И, видимо, ему докладывают о твоём местоположении. Он явно, как и я, думал, что ты сейчас в больнице. Поэтому и заявился сюда.

Мёртвая усмешка скользит по моим губам. Холодная, лишённая веселья. Я чувствую её кожей — как растягиваются уголки рта, но глаза остаются пустыми.

— За столько лет это впервые.

Гальяно хотел показать серьёзность своих предостережений. Приехать лично, чтобы я понял: границ для него не существует. Но он просчитался.

Десятью минутами ранее.

Оперативно закончив все дела на сегодня в офисе, я собираюсь вернуться к Джессике в больницу. Мысль о ней не отпускает меня ни на минуту — я то и дело прокручиваю в голове наш разговор, её глаза, её голос. Надо убедиться, что с ней всё в порядке.

Спускаюсь на первый этаж и иду сразу на выход. Шаги отдаются эхом в пустом холле, и я уже мысленно прикидываю маршрут до больницы, как вдруг всё внутри меня обрывается.

То, что я вижу, заставляет перечеркнуть планы одним движением.

У стойки ассистента меня ждёт Карло Гальяно. Собственной персоной. В компании двух верных охранников, которые застыли по бокам, как каменные изваяния. Как всегда, он строит из себя самого безобидного человека на планете перед моим работником. Улыбается. Уголки губ приподняты в добродушной маске, но глаза — холодные, цепкие — сканируют пространство.

— Извините, но мистер Брукс не принимает никого. Его рабочий день на сегодня закончен, — вежливо объясняет ассистентка. Она напряжённо улыбается тому, кто даже взгляда в её сторону не заслуживает. Я вижу, как её пальцы нервно сжимают край блузки под столом.

— Просто позвоните ему и передайте мне телефон. — Голос Гальяно звучит мягко, почти ласково. Он стоит впритык к ней, нависая над стойкой, будто гипнотизируя. — Он не заставит меня долго ждать.

Я вижу, как девушка тянется к телефону, не в силах сопротивляться его вежливо преподнесённому приказу. Внутри меня закипает глухое раздражение.

— Чем обязан? — подхожу к ним, не тратя время на приветствия. Сразу к делу.

Ему здесь быть несвойственно. В первый раз за всё время Карло Гальяно переступает порог моего офиса. Я знаю, что он не покидает стен своего дома — в этом нет необходимости. Все сделки проходят под контролем его людей, которые боятся попасть под его гнев больше, чем смерти. Ему достаточно руководить дистанционно и давать указания тем, кто исполняет их беспрекословно.

— Дэниэль, мальчик мой! — Он приветствует меня с приторным радушием, словно мы старые друзья, которые не виделись вечность. — Видимо, ты заработался и не вписал в список планов нашу встречу на сегодня.

И снова игра на публику. Я чувствую, как желваки ходят на моих скулах.

— Поднимемся в мой кабинет, — игнорирую его выдуманный сценарий и перевожу взгляд на охранников. — В офисе безопасно. Подождите в машине.

Я обращаюсь к ним — единственным, кому Гальяно доверяет свою безопасность за стенами особняка. Они не двигаются, ожидая команды хозяина. Но я знаю, что он кивнёт. Потому что здесь мои правила. И он это только что признал, явившись на мою территорию.

— Идите. Нужно уважать хозяина места, где находитесь, — бросает он в своей вечной манере, отправляя своих псов гулять, и проходит следом за мной.

Мы направляемся к лифту. Из-за спины доносится размеренный стук — его шаги вперемешку с цоканьем трости об пол. Каждый удар отдаётся где-то в позвоночнике. Меня напрягает сам факт его появления здесь. Гальяно не делает ни одного шага просто так — каждый жест просчитан, каждое слово взвешено. И я знаю: наш разговор мне, как минимум, не понравится.

Двери лифта закрываются с тихим щелчком, и в ту же секунду его прогнившая аура словно расползается по замкнутому пространству, пытаясь надавить, показать превосходство. Немое противостояние повисает в воздухе. А затем лицо добродушного старика меняется — маска спадает, обнажая истину. Его довольная ухмылка режет без слов: у него свой план.

Единственное, что меня успокаивает, — Джессика в больнице. В безопасности.

Переступив порог кабинета, я предлагаю ему кофе. Он отказывается сразу, даже не дав мне договорить. И правильно. Он прекрасно понимает: я один из тех, кто с удовольствием налил бы ему яду.

— Как работа? — спрашивает он, изучая пространство ленивым, собственническим взглядом. Опускается на диван, опираясь на трость, словно король, который снизошёл до визита к вассалу.

— Говори, зачем пришёл. У меня мало времени. — Я остаюсь на месте, прислонившись к краю стола. Скрещиваю руки на груди, но чувствую, как напряжены плечи.

Его появление не сулит ничего хорошего. Я готовлюсь к подножке. Вопрос только в том, откуда она последует.

— Торопишься к Джессике? — он наклоняет голову, и в голосе проскальзывает притворное беспокойство, которое выдаёт его с головой. — Как её здоровье?

Информирован. Как всегда. Мой взгляд устремляется на него, острый, готовый перейти к силе слова. Но то, что он произносит следом, заставляет меня замереть и пересчитать тактику. Как вести себя с ним, чтобы не навредить тому, что уже запущено?

— Дэниэль, я тебе ни раз говорил, — продолжает он, победно улыбаясь. Расслабленно держит трость перед собой, покачивая ею, будто дирижёрской палочкой. — Не нужно видеть во мне только злодея. Я всё понимаю. Поэтому не против ваших отношений.

В груди что-то холодно сжимается. Он знает. Знал всё это время.

— Но? — выдыхаю я, не разжимая зубов.

— Вот что мне нравится в тебе больше всего, — он усмехается, и его глаза сверкают ледяным торжеством, — так это стратегическое мышление. Ты уже знаешь мой ответ, но всё равно спрашиваешь.

Короткие аплодисменты разрезают тишину кабинета. Звук ладонь о ладонь — глухой, издевательский. Он смеётся надо мной.

— Озвучь, — заставляю его перейти к главному. Голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует от напряжения.

— Мне не нравится, как ты оттягиваешь дела, которые я передаю под твою ответственность. — Он больше не улыбается. Лицо становится жёстким, черты заостряются. — Я не приемлю отказов, Дэниэль.

Грозный взгляд впивается в меня. Ладони сжимают ручку трости так, что костяшки белеют. Секундное недовольство — и оно вновь сменяется лживым умиротворением, будто он переключает тумблер внутри себя.

— Предлагаю сделку. — Он делает паузу, смакуя момент. — Я даю вам спокойно строить свою жизнь, если это не будет мешать нашей работе. А ты будешь вести себя более ответственно и исполнительно к моим задачам.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу только собственное дыхание.

— Иначе, как дал вам свободу, так и заберу её. — Продолжает он.

Выражение его лица олицетворяет саму тьму. Брови сведены в низкий, угрожающий штрих. Голос — холодный, беспощадный, лишённый намёка на ту маску добряка, которую он носил минуту назад. Его взгляд не оставляет шанса на спасение. Вот его истинная натура. Без прикрас. Без фильтров.

— Очередная манипуляция, — бросаю ему прямо в лицо, игнорируя угрозы.

— Мне важен результат, — роняет он сухо и поднимается с дивана. Трость упирается в пол с глухим стуком. Он направляется к двери. — Дэниэль? — Останавливается у самого порога, стоя ко мне спиной. Я вижу, как напряжены его плечи под тканью пиджака. — Не забудь про сделку. — Голос сочится ледяным спокойствием. — Сроки перенеслись. На подготовку у тебя пара недель.

Гальяно медленно поворачивает голову, и я вижу его ненавистный профиль.

— Следующий наш разговор может закончиться не моим благословением, а скорбью к той, которую ты не сможешь уберечь от меня.

Тишина. Я слышу, как стучит кровь в висках.

— Любовь без правил только в кино. — Он усмехается, и в этой усмешке — приговор. — В нашем случае правила устанавливаю я.

Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся где-то в груди, и я остаюсь один в наступившей тишине, сжимая край стола так, что дерево начинает скрипеть под пальцами.

***

Некоторое время мы с Джессикой остаёмся в кабинете.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и рассказывает. Делится со мной подробностями прошедших трёх лет. С каждым её словом внутри меня затягивается тугой узел. Я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы не поступить опрометчиво, не загубить всё, к чему так долго пробирался.

Мы приходим к единому мнению. Медленно, но верно, собирая осколки этой мозаики: мы всего лишь пешки в чужой игре. Вместе попали под его прицел, но по разным причинам. Я чувствую это кожей — здесь есть подтекст, который ускользает от нас. Что-то, что Гальяно держит в рукаве. Что-то, что связывает нас крепче, чем мы можем себе представить.

— Я был почти каждый день в том доме, — говорю я, и слова выходят отрешенными. — Ни разу за столько лет даже не заподозрил, что ты там.

Собственный укор вины попадает прямо в цель. Острым ножом под ребро.

— Не понимаю, как такое может быть.

Какие тайны скрывает дом Гальяно? Сколько ещё скелетов в его шкафах, которые я даже не удосужился открыть?

— Я была либо в своей комнате, — её голос звучит ровно, но я слышу, как она подбирает слова, словно переступает через битое стекло, — либо в подвале. Либо с Рокки. Либо на уроках перевоспитания от Буста.

Я замечаю, как она напрягается на знакомом мне имени. Буквально на секунду — но я вижу.

— Буст? — переспрашиваю, и внутри уже закипает что-то тёмное. — Я только слышал о нём.

— Значит, тебе повезло не видеть его рожу.

В моей голове уже щёлкает переключатель. Этот тип вспомнит и прочувствует на себе каждую секунду, что делал с ней. Каждое мгновение. Я устрою ему шоу.

Я сижу рядом с Джессикой, смотрю перед собой невидящим взглядом. В голове уже выстраивается план — холодный, просчитанный, безжалостный. Я найду его. И тогда посмотрим, кто кого перевоспитывает.

Джессика вдруг перемещается ближе и медленно, будто спрашивая разрешения, кладёт голову мне на колени. Это движение — такое доверчивое, такое уязвимое — выбивает меня из колеи. Я замираю на секунду, а потом моя рука сама опускается ей на волосы. Прикосновение лёгкое, почти невесомое.

— После проживания в том доме, — её голос тихий, с хрипотцой, — я иногда боюсь своих мыслей. Во мне никогда не было столько ненависти к людям, как к тем, с кем пересекалась там.

В её голосе отражается растерянность. Чистая, неприкрытая. Она не знает, как с этим жить.

Я смотрю в одну точку перед собой, и её слова отдаются внутри тяжёлым эхом. Трудно понять её истинное отношение сейчас. Ко всему. Такие, как Гальяно, не заслуживают жить. Но отбирать чужие жизни — это противоречит всем законам. И человеческим, и божеским. Ненависть очерняет нас. Она заставляет находить в себе пороки, на которые невозможно закрыть глаза, оставаясь самим собой.

Нужно впустить в своё сердце эту темноту. Иначе ты сойдёшь с ума от личного осуждения, разрываясь между тем, кем был, и тем, кем стал.

Побывав там, ты никогда не останешься на сто процентов человечным. Бесследно ничего не проходит.

Я провожу пальцами по её волосам, чувствуя, как она медленно выдыхает, расслабляясь под моим прикосновением. И в этот момент я понимаю: я готов принять эту темноту. Ради неё. Впустить её в своё сердце, позволить ей стать частью меня.

Даже если это будет стоить мне всего.