Глава 1.

— Я никогда не видел, чтобы люди что-то чинили. Сами. Своими руками. Если что-то ломается, это выбрасывают. Или обходят стороной. Или просто не замечают. Город всегда был полон сломанных вещей, которые продолжали работать вполсилы, скрежетали, искрили, но не останавливались… — Сергей Иванович говорил спокойно, без надрыва, как будто констатировал неисправность, которую давно занёс в журнал, но до которой ни у кого не дошли руки.

За тонкой стеной в технической нише что-то щёлкнуло, загудело и стихло — автоматика перезапускала контур охлаждения. Он даже не обернулся на звук. И так знал: подшипник в вентиляторе теплообменника начинает подклинивать, частота вращения упала, контроллер пытается разогнать мотор рывками, но через полсекунды сбрасывает обороты, потому что ток прыгает выше допуска. Проживёт до утра. А там видно будет. Его территория, его забота. Каждый гул, каждый щелчок в этом доме — часть знакомой с детства симфонии.

— Поломанные машины и алгоритмы под утро всегда восстанавливались — такими же машинами и алгоритмами, — вздохнул он устало и подошёл к окну.

За стеклом раскинулся кластер «Остов». Сергей Иванович смотрел на него с тем особенным чувством, с каким смотрят на собственный дом, выстроенный своими руками. Отсюда с двадцатого этажа жилого модуля, открывался вид на главные цеха: литейный корпус, где по ночам полыхали отблески расплавленного металла, механосборочный, откуда выходили новые оси для вакуумных поездов, и дальше, до самого горизонта, — эстакады, трубопроводы, краны. Всё это жило, дышало, скрипело, но работало. Его хозяйство.

— А вы заметили, что каждое утро тот уборщик пытается подмести одну и ту же плиту? — кивнул он вниз, на площадь перед проходной, где уже пятый год исправно трудился старый уборочный дрон. — У него не гнутся сочленения в левой гусенице, да и поверхность плиты совсем не та, что раньше, поэтому он описывает идеальный круг и возвращается на исходную.

Мужчина помолчал, всматриваясь в копошащуюся внизу машину.

— Подшипники в левом ведущем колесе рассыпались ещё три года назад. Я разбирал такой же в пятнадцать лет — там внутри сплошная коррозия, смазка превратилась в пасту, а пластик обоймы стал хрупким от перепадов температур. Гусеница идёт с перекосом, люфт уже градусов семь. Но алгоритм этого не видит. Для него гусеница цела, потому что датчик оборотов показывает вращение. То, что машина едет не прямо, а по дуге — это уже за пределами его сенсоров. Энкодеры на обоих моторах выдают одинаковые значения, а значит, для контроллера левая и правая крутятся синхронно. А то, что одна проскальзывает — это механика, дело тёмное...

И ведь никто вокруг не задумывается — почему. Никто не задаёт вопрос о том, кто заложил алгоритм, зачем, и как часто его требуется обновлять? — выдохнул Сергей Иванович с сожалением. — А ведь двести лет назад его создатель прописал: «Не наносить урон зелёным насаждениям». Тогда здесь было поле. Или парк. Сплошная зелень, деревья. Инженер, который писал код, вписал координаты зоны обхода, все допустимые траектории. Создатель знал, что город будет расти, и думал о природе.

— Теперь всё по-другому, — он говорил тихо, почти сам с собой. — Кругом металл, бетон и пластик. А этот уборщик всё так же выполняет свою функцию чистоты, хранит первозданный алгоритм. Видите, — Сергей Иванович кивнул в окно, — молодец какой, аккуратно объезжает пучок травы, проросший сквозь трещину в плите.

В комнате было тихо. Только шелест электронных страниц на планшетах да лёгкое гудение климат-контроля за стеной. Алиса листала какой-то контент, Мария смотрела видео — обе увлечённо, не поднимая голов.

— Когда вы были совсем маленькими, я рассказывал, что этот металлический воин чистоты верит — там трава, и будет поле. — Он говорил всё тише, будто вспоминал вслух. — И вы мне верили. Смотрели на него как на рыцаря, который сражается с пылью и мусором, но бережёт живое.

Сергей Иванович замолчал. Стоял неподвижно, глядя в одну точку. Пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть заметно дрогнули и замерли. В стекле, покрытом тонкой плёнкой конденсата, отражалось лицо инженера — на миг оно показалось чужим, усталым до той степени, когда сил уже нет даже на то, чтобы сохранять спокойное выражение. Он смотрел на дрон, который всё описывал круги внизу, и молчал долго, очень долго.

Потом усмехнулся. Коротко одними уголками губ. Усмешка вышла горькой, почти незаметной. Девочки даже не подняли голов — привыкли к паузам деда у окна.

— На деле же, — сказал он уже совсем другим голосом — сухим, чуть насмешливым, — трава выше его сенсоров. Он её просто не видит.

Поправил очки.

— Лидары у него сканируют пространство в фиксированном диапазоне — от двадцати до ста сантиметров над поверхностью. Такой стандарт для городской навигации закладывали ещё при первых автопилотах, аж в двадцать первом веке. Диапазон выбрали с умом: чтобы не сбивать прохожих ростом ниже ста сантиметров — дети там, собаки — и не врезаться в скамейки, урны, бордюры.

Он говорил это почти равнодушно, как зачитывают техническую документацию.

— А трава пробилась в трещину лет пятнадцать назад. Сначала была маленькая, попадала в нижний диапазон, и он её просто переезжал — фильтр неровностей не давал сработать системе уклонения. Потом вымахала. Сейчас там, наверное, под два метра, а то и выше, сорняк же, живуч. Для лидаров это теперь не растение, а сплошная стена, которая начинается неизвестно где. Нижнюю границу дрон не видит — она ниже двадцати, в мёртвой зоне. Верхнюю не идентифицирует — она выше ста, но без детализации, просто пятно на карте. Для навигационного алгоритма это «неопознанный объект с неопределёнными границами».

Усмехнулся снова, жёстче.

— А правило у всех машин старой школы одно: «неопознанный объект — обойти по радиусу полтора метра и продолжить движение по исходному маршруту». Вот он и обходит. Каждое утро. Уже лет десять. Потому что в коде прописан приоритет: зелёные насаждения — оберегать, не наносить урон, не давить. А то, что вместо насаждений там просто сорная трава, которая забила коммуникации под плитой и скоро пустит корни в дренаж — этого он не знает. Его сенсоры не способны отличить культурный газон от дикой поросли. Для уборщика любая зелень — священна.

— Так что, не воин он, девочки, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — И не рыцарь. Просто старая машина с устаревшими сенсорами и кодом, который никто не обновлял больше века. Он не верит в поле. Он просто выполняет инструкцию, которая давно потеряла смысл.

Из глубины комнаты донеслось неопределённое «угу» — то ли Алиса, то ли Мария. Планшеты шуршали, картинки сменяли друг друга, и дрон внизу всё ехал по кругу, объезжая невидимую траву, в которую никто, кроме старого инженера, уже давно не всматривался.

Сергей Иванович снова уставился в окно, но теперь взгляд его скользнул дальше, за пределы родного кластера.

Там на горизонте, где небо чуть светлело от множества огней, расположился «Заслой» — кластер приборостроителей. Хорошие ребята, толковые. Без их датчиков и контроллеров «Остов» давно бы встал. Но всё же механика — это основа. Можно построить двигатель без единой микросхемы, на чистой механике, а вот прибор без железа — просто набор бесполезных деталей. Инженер-механик уважал их, но с лёгкой снисходительностью: пусть возятся со своим тонким миром, главное, чтобы поставляли качественные комплектующие.

Сергей Иванович окинул взглядом территорию «Заслоя» — насколько её вообще можно было разглядеть с такого расстояния. Там всё было иначе. Не чета «Остову», конечно. Цеха небольшие, рассредоточенные, больше похожие на лаборатории, чем на производственные корпуса. Чистые комнаты, испытательные стенды, горы оборудования для калибровок. Специфика — приборы требуют точности, а не размаха. В «Остове», мощности совсем другие: литейные корпуса, где за смену переплавляют тонны металла, механосборочные цеха с многометровыми станками, эстакады, по которым ползут мостовые краны с деталями весом в сотни тонн. Вот это сила. Это основа.

И за эту основу он отвечал. «Остов» держался на поколениях механиков — его дед начинал здесь ещё при старом заводе, отец поднимал кластер в трудные времена, теперь он сам. Примкнувшие к ним люди — пара тысяч человек, считая семьи, — каждый день смотрели на своего инженера с надеждой. И он нёс за них ответственность. Каждое утро, выходя из дома, Сергей Иванович знал: от его решений зависит, будет ли у них тепло, будет ли свет, будет ли работа.

«Заслой» — моложе. Разрастаются помаленьку, молодцы. Там не преемственность поколений, как у них, а ставка на обучение. Берут всех, кто хоть немного способен к их премудростям, и пытаются выучить. Дело сложное, здесь Сергей Иванович отдавал должное. Приборостроение — штука тонкая, не каждому дано. Он уважал их за упорство, хотя выхлоп, надо сказать, сомнительный.

Название своё они выбрали не случайно. Сергей Иванович размышлял: «Заслой — будто за слоем чего-то важного, понимают свою второстепенность. Может, за слоем, который отделяет работающую систему от хаоса». Сами же «заслойцы» считали иначе: какой бы уникальной ни была технология — химия, механика, что угодно, — под ней основным слоем лежит то, что гарантирует успех: автоматизация. А автоматизация невозможна без приборов и оборудования конструкторов. Без них любой процесс — лишь сырая идея. Поэтому они не просто «за слоем» — они и есть тот самый слой, на котором держится всё остальное. Вот здесь глава кластера фыркнул, отвернувшись от окна, но потом снова приник к стеклу.

Большая часть обученных в «Заслое» так или иначе сбегала. Куда? В «Синтетику». На поклон к химикам. Выучится человек на приборостроителя, получит специальность, а потом его сманивают туда, где воздух чище и гранулы текут рекой. И ведь не удержишь — «Заслой» не может предложить таких условий, у них самих фильтрация попроще, и жилые модули поскромнее. Вот и получается: учат, вкладываются, а кадры уплывают в «золотую жилу».

Сергей Иванович перевёл взгляд направо, в ту сторону, где даже смог казался гуще и чернее. Там, насколько хватало глаз, раскинулась та самая «Синтетика» — кластер химиков.

Она опоясывала и «Остов», и «Заслой» со всех сторон, её территория была в несколько раз больше. Трубы, башни, газгольдеры, эстакады — всё это уходило за горизонт, теряясь в темноте. Гораздо больше, сильно опаснее. Химия — она всегда такая: сегодня работает, завтра бабахнет. И когда бабахает, мало никому не кажется.

И ведь протяни руку помощи — могли бы жить спокойно. У «Синтетики» есть гранулы, без которых никуда. У «Остова» — металл и механика. У «Заслоя» — приборы и автоматика. Идеальная связка. Но нет, им всё неймётся. Вечно они рвутся чем-то новым удивить, какие-то технологии внедрить, воздух очистить, будущее построить. Зачем? Работает же. Работает — это бы поддержать.

За всем хаосом идей, за этими бесконечными разговорами о будущем, об экологии, о регенерации — стоит женщина. Елена. Сергей Иванович встречал её несколько раз на общих совещаниях. Умная, спору нет, даже слишком. Глаза горят, говорит быстро, увлекается. Но какая-то… не такая. Слишком много эмоций. Оттого и идеология у «Синтетики» такая — мечтательная.

— Им бы гранулы штамповать побольше, выработку наращивать, цену держать, — проворчал он, качая головой. — Но это дело мужское: план, тоннаж, стабильность. А она? «Планируйте заказы заранее», «если потребуется больше — то на моё усмотрение», «у нас сейчас активные испытательные работы», «пуско-наладка нового оборудования»... Тьфу ты. Испытания у неё, видите ли. Пуско-наладка. Каждый раз что-то новое, каждый раз процессы какие-то непонятные.

Инженер-механик представил, как эта женщина командует целым кластером, самым большим, — и по спине пробежал холодок. Отдаёт распоряжения, утверждает графики, согласовывает поставки, а вокруг неё эти химики, лаборанты, технологи — все с умными лицами, все обсуждают какие-то реакции, катализаторы, селективность. Страшно представить, какой там хаос на самом деле. Наверняка каждое утро начинается с истерик, а каждый вечер — со слёз. Женщина же, куда без эмоций.

Хорошо хоть «Остов» далеко от такого соседства. У них своя территория, свои порядки. Здесь всё по-мужски: ясно, жёстко, предсказуемо. Если что-то сломалось — чини. Если нужно произвести — производи. Никаких тебе «испытательных работ» на пустом месте, никакой «пуско-наладки» ради непонятных идеалов. Металл не обманешь: он либо есть, либо нет. Либо держит нагрузку, либо идёт в переплавку.

Само слово «инженер» — мужского рода. И неспроста. Испокон веков инженерами становились те, кто умел мыслить конструктивно, жёстко, без лишних эмоций. Кто мог сутками сидеть над чертежом, проверять расчёты, грызть металл зубами, если надо. А здесь — женщина. И не где-нибудь, а во главе кластера, который по размерам в несколько раз больше «Остова».

Сергей Иванович вспомнил свою сноху Светлану. Хорошая женщина, заботливая, детей поднимает, мужа любит. Но доверить ей даже кухню без присмотра — страшно. То пересолит, то суп переварит, то забудет выключить конфорку. И это в быту, где ничего сложного нет. А здесь — химические процессы, реакторы, давление, температуры. Как можно доверить такое женщине?

И ведь не доверили бы, если б не времена такие. Просто некому больше стало. Мужики вымерли как класс, разучились думать, разбежались по контенту. Вот она и сидит в своём кластере, рулит.

Он почувствовал привычный укол раздражения, смешанного с чем-то, что он не хотел признавать даже себе. Завистью. Потому что при всей своей идеологии, при всех этих разговорах о будущем и экологии, «Синтетика» росла. Быстрее, чем «Остов». Быстрее, чем «Заслой». Туда шли люди, туда шли ресурсы, там строили новые цеха, там воздух был чище, там дети не носили респираторы с пелёнок.

Не сходилась картинка. Сергей Иванович попытался найти объяснение. Химики. Химики-технологи — это же не совсем инженерия, это другое. Они не создают новое, они просто соединяют то, что уже придумано до них. Смешивают, нагревают, охлаждают, ждут реакции. Процесс, а не создание. И гордятся при этом: «За нами процесс». Мол, без них всё встанет. А что встанет-то? Без металла встанет, без механики встанет, а без их гранул... ну, придумали бы что-то другое. Наверное.

Он снова посмотрел на дрон внизу, всё описывающего бесконечный круг вокруг невидимой травы.

— Каждый занимается своим делом, — пробормотал он себе под нос. — Кто-то траву охраняет, кто-то гранулы штампует, кто-то приборы паяет. А кто-то держит всю эту махину, чтобы не развалилась.

Глава кластера окинул взглядом свои владения: литейные корпуса, эстакады, краны, огни в окнах жилых модулей. Тысячи людей, которые спят спокойно, потому что знают: утром «Остов» заработает снова. Потому что есть кому проследить, чтобы подшипники не рассыпались, чтобы трубы не лопнули, чтобы металл лился ровно.