Неосторожное слово

Истерика Софии

Нервно сжимая кулаки, я металась по кухне, словно тигрица в клетке. Это небольшое привычное помещение стало ловушкой. Каждый нерв в моём теле вибрировал от услышанного, губы дрожали, и мне с трудом удавалось сдерживать крик.

А супруг спокойно сидел за столом. Словно нехотя, он смотрел телевизор и потягивал кофе. Этот утренний ритуал, такой привычный, выглядел издевательски: мужское спокойствие раздражало, тишина напрягала как никогда.

Каждое его движение — неторопливый глоток, ленивое переключение канала — действовало на нервы, подобно скрежету металла по стеклу. Я смотрела в это невозмутимое лицо и не узнавала того страстного художника, который когда-то видел во мне вдохновение… Теперь передо мной сидел совершенно чужой человек.

— Подожди, Леон! — я присела напротив и присела напротив и сделала глубокий вдох, пытаясь утихомирить истерику. — Давай ещё раз и медленно! Я хочу убедиться, что слух меня не обманывает: ты сдал путёвку и остаёшься дома? Ты не едешь на отдых? Тот самый отдых, который мы планировали столько времени?

— Ты всё правильно поняла, София, — с ледяным спокойствием ответил мужчина, отхлёбывая из чашки ароматный напиток. Его взгляд даже не оторвался от экрана.

— Но почему?! — не унималась я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Ты же говорил, что хочешь переключиться на пейзажи. Сам выбрал Россию для вдохновения, а теперь…

— Мне и здесь, в Панаме, хорошо, — собеседник лениво пожал плечами; этот жест показался мне верхом пренебрежения. — Хочу отдохнуть с друзьями. Поэтому ты поедешь одна. Там много русских мальчиков, они же тебе нравятся…

— Что? — в моём голосе зазвенело недоумение, смешанное с холодком. Я в упор уставилась на супруга, пытаясь понять: это шутка или провокация. Мне хотелось увидеть в его глазах хотя бы иронию. Что угодно, только не равнодушие. — С чего ты взял, что мне нравятся русские?

— Ну, — задумчиво начал Леон, почёсывая подбородок, словно делает мне одолжение, — ты же сама как-то говорила, что они симпатичные, вот я и запомнил.

— И что? — внутри стало зарождаться раздражение, оно смешалось с унизительным чувством, что меня не слышат и не воспринимают всерьёз. — Про русских женщин я то же самое говорила. Может, мне и женщины нравятся по твоей логике?

— Нет, конечно, — супруг усмехнулся, и эта усмешка резанула меня ножом. — Женщины тебе не нравятся. У женщин нет очень важной детальки, чтобы понравиться тебе! — с его губ сорвалась ещё одна усмешка, которая показалась гораздо острее предыдущей.

— Перестань говорить ерунду! — гневно выкрикнула я и стукнула ладонью по столу. — Русские действительно симпатичные, разве это не объективная правда?

— Ну вот, — хмыкнул супруг. — А там их полно… Полюбуешься вдоволь, душу отведешь. Отдохнёшь от меня, так сказать.

— А вдруг… — я запнулась, чувствуя, как от обиды начинает дёргаться глаз. Взгляд стал пронзительным, почти остекленевшим. Слова застревали в горле, потому что было страшно задать вопрос, ответ на который мог уничтожить меня окончательно.

— Что «вдруг», Софи? — Леон снова насмешливо посмотрел на меня.

— То есть… ты вот так просто отпускаешь меня одну и совсем не ревнуешь? — мой голос дрогнул, в нём послышались унизительные нотки. Я ненавидела себя за эту слабость, за потребность в его ревности, но ничего не могла с собой поделать.

— Нет, — он пожал плечами с таким видом, словно речь идёт о погоде. — А к кому ревновать? Смысл?

— Ты считаешь, что я не способна понравиться парню? — этот вопрос был задан в лоб, на истерической нотке.

— Способна, конечно, — Леон развёл руками, изображая снисходительность. — Но! Давай посмотрим правде в глаза: на курорт едут, чтобы снимать молоденьких, свежих девочек, а не тридцатилетних домохозяек с кучей проблем на лице и вечной усталостью в глазах. Глупо ревновать, понимаешь?

Каждое его слово падало на меня тяжёлым грузом. «Куча проблем», «вечная усталость», «тридцатилетняя домохозяйка» — он выписывал мне приговор и зачитывал его без капли сомнения в своей правоте.

— Я так плохо выгляжу? — после некоторой паузы сорвалось с моих губ.

— Нет, — Леон покачал головой, но его взгляд уже скользнул в сторону телевизора, словно разговор закончен. — Ты нормально выглядишь. Для своего возраста. Но молоденьким девчатам уступаешь. Причём сильно. На курорте тебя точно никто не тронет. Там знаешь, какие девочки отдыхают?

— Ясно, — я проглотила ком в горле. От этих слов в груди закипела лютая злоба, кулаки сжались до хруста в костяшках. Мне захотелось подойти и придушить этого самодовольного идиота. — Старушка, значит? — в этот момент голос прозвучал плаксиво.

— Ну, — по-прежнему глядя в телевизор, начал Леон, словно не замечает моего состояния, — не молодая же… Это объективная правда, сама её хотела…

— Как же так, Леон? — я резко вскочила из-за стола, отодвинув стул так, что он с грохотом ударился о стену. — Раньше была самой лучшей, а сейчас?

— Ты и сейчас для меня самая лучшая, — вяло ответил Леон, сделав глоток кофе. — Просто я реалист. Молодые девочки мне тоже не светят. Считай, что мы с тобой в одной лодке. Оба уже не те, что раньше, но роднее друг друга у нас никого нет.

— То есть ты со мной только потому, что тебе не дают молодые девчули? — меня буквально трясло от злобы, голос едва не сорвался на визг. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Это конец. Тому, что было между нами, конец». — Знаешь что? — крикнула я. — Пошёл ты в жопу, ублюдок!

Супруг иронично засмеялся и снова уставился в телевизор, где какой-то разукрашенный дурак прыгал в рекламе стирального порошка, обещая идеальную белизну. Обида, ядовитая и липкая, съедала меня изнутри, разъедала душу. Словно на автомате я натянула джинсы и футболку, после чего схватила расчёску и направилась в прихожую.

— О! — послышался насмешливый голос Леона из кухни. Казалось, что ему весело смотреть на мои обиды. — И куда это ты собралась?

— На блядки! — выкрикнула я и нахмурилась, глядя на своё отражение в зеркале прихожей. Моя рука откровенно дрожала, двигая расчёской по спутанным волосам.

— Ну-ну! — донеслась самодовольная ухмылка. — Сходи, развейся. Может, успокоишься. Глядишь, и правда кого-нибудь найдёшь, если очень повезёт.

Я запрыгнула в уличные шлёпки, схватила сумку и, громко хлопнув дверью, вылетела на лестничную клетку. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами стояла пелена злобы.

Лифт медленно полз вниз, а я смотрела на своё отражение в зеркальной стене кабины. Оттуда на меня смотрело чужое, бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами. Уровень тревоги повышался с каждым мгновением.

«Что происходит?» — негатив не покидал голову. — Всего пару дней назад мы обсуждали совместный отпуск, а теперь я стою здесь и чувствую себя жвачкой, которую пожевали и выплюнули, потому что она потеряла вкус…».

Наконец, со звонким сигналом двери лифта открылись, выпуская меня в подъезд. Ноги бодро зашагали по бетонному полу. В эти моменты улица и свежий воздух казались мне спасением от удушья, которое сдавило горло.

В ушах всё ещё стоял самодовольный смех. Я лениво, но зло шагала по раскалённому асфальту, вдыхая тяжёлый, спёртый воздух Панамы. В памяти вдруг пронеслось наше знакомство с Леоном. Оно состоялось сверхромантично, почти как в кино. Именно это и зацепило нас изначально…

Тогда, десять лет назад, Панама казалась мне не клеткой, а бескрайним океаном возможностей. Я была молодой студенткой педагогического и, чтобы хоть как-то выживать, активно использовала своё тело… В смысле, участвовала в показах мод и позировании для художников.

Одна из таких подработок и привела меня в душную мастерскую на окраине города, где пахло маслом, скипидаром и гениальной бедностью. Леон тогда был начинающим художником с горящими глазами. Небрежно завязанный хвост, старая футболка, перепачканная охрой и ультрамарином, и уверенность человека, который точно знает, что создаёт вечность.

В тот день он писал не абстрактную композицию, а натюрморт с гранатами. Но когда я вошла, его взгляд оторвался от мольберта и буквально пригвоздил меня к месту.

— Здравствуйте, — голос прозвучал растерянно.

— Здравствуйте, — я смущённо улыбнулась.

— Вы София? — резко спросил Леон.

— Да, — я кивнула. — Мы только что разговаривали по телефону.

— Надеюсь, — задумчиво начал Леон, — Вы помните…

— Да! — перебила я и демонстративно избавилась от платья. — У меня большой опыт.

— Ммм, — Леон оценивающе осмотрел моё тело. — Раздевайтесь полностью. Вагина побрита?

— Разумеется, — я пожала плечами. Честно говоря, внутри всё сжалось от этого слова. Мне даже слово «манда» легче принять, чем «вагина». Оно какое-то официальное и ассоциируется с медициной и женскими болезнями. — У меня всегда там… побрито…

— Отлично, — Леон одобрительно кивнул.

В его словах не было пошлости, лишь взгляд художника. Я лежала перед ним абсолютно голая и чувствовала себя не моделью, а богиней, сошедшей со страниц старых легенд: Леон смотрел на меня так, словно перед ним единственная муза, способная вдохновить на великие свершения.

Иногда он отвлекался от работы и говорил, что мои глаза — это «акварельный закат над морем», а морщинки вокруг губ — «трогательные линии судьбы», которые он хочет рисовать снова и снова.

Я смущённо улыбалась и кокетливо убирала волосы за ухо, словно нахожусь на свидании, а не на работе. И это было безумием, которое совсем не хочется прекращать. Леон вдруг прервался и подошёл ко мне. От пронзительного взгляда у меня пересохло во рту.

Наш первый секс произошёл как в кино: мужчина тупо посадил меня на стол и трахнул, пока я пыталась понять, что происходит. Почему не было сопротивления? Понятия не имею. Меня словно парализовало. Кроме того, сопротивляться, когда ты уже час лежишь перед мужиком с голой задницей, не так просто…

Какое-то время мы трахались по выходным, в качестве отдыха и разрядки, но вскоре не заметили, как начали жить вместе. Нам совсем не хотелось расставаться… Между нами воцарилась необычайная гармония. Мне казалось, что это навсегда.

И внезапно, словно ударом молнии, всё разрушилось до пустоты в душе. Теперь София не та… Нет тех глаз-«акварелей», а «линии судьбы» стёрлись и перестали вдохновлять мужчину.

Я продолжала путь по горячему асфальту и чувствовала себя старой, ненужной вещью, которую терпят по привычке. Мне не хотелось никого видеть и с кем-либо общаться. Желание зарыться лицом в подушку становилось невыносимым. Разумеется, в таких ситуациях есть лишь один путь — к подруге.

Преображение

Вскоре я была у Рамиры. Весёлая, очаровательная блондинка моего возраста, вечно позитивная и душевная, она всю жизнь была мне как сестра. Мой тихий причал в любом шторме, в любой непонятной ситуации.

Переступив порог, я сразу почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Хозяйка гостеприимно усадила меня за кухонный стол, заставленный баночками со специями, и открыла бутылку хорошего вина.

В золотистых волосах, как обычно, очаровательно отражались яркие лучики лампочек, создавая сияющий ореол. Белоснежный шёлковый халатик изящно подчёркивал стройную фигуру, а кожа лица сияла здоровьем.

Я украдкой, но с горечью поглядывала на неё, против воли сравниваясь, словно это моя главная соперница, а не подруга детства. Выслушав мой сбивчивый, полный негодования рассказ, она удивлённо раскрыла глаза.

— Прямо так и сказал, что ты старая и страшная? — её голос прозвучал растерянно.

— Не дословно, но примерно так, — я пожала плечами, чувствуя, как к горлу снова подступает предательский ком. — Сказал, что ревновать меня глупо. Назвал домохозяйкой с вечной усталостью в глазах, и что на курорте ко мне точно не будут приставать, потому что там отдыхают молодые и красивые.

— Соф… — Рамира потупила взгляд и сделала нервный глоток из фужера. В её глазах мелькнуло напряжение. — Мы с тобой дружим почти тридцать лет, дороже тебя в моей жизни нет никого… И меньше всего на свете я бы хотела тебя обидеть или расстроить. Но в данном случае Леон прав.

— Что? — закричала я. — И это говорит моя единственная подруга, моя сестра? Мы с тобой всю жизнь вместе! Ты должна быть на моей стороне, а не…

— Соф! — перебила Рамира. — Не сердись, пожалуйста, — она осторожно сжала мою ладонь. — Я тебе только добра желаю. Пойми, ты просто перестала себя любить. Совсем недавно ты выглядела на пять лет моложе, чем есть. А теперь…

— А теперь, — безжизненно произнесла я. — Теперь старая, страшная и никому не нравлюсь? Это ты хочешь сказать?

— Успокойся, — Рамира вздохнула, её глаза блестели от непролитых за меня слёз. — Я не хотела тебя обидеть.

— А чего ты хотела? — мой голос прозвучал обречённо, взгляд устремился куда-то сквозь пространство.

— Ты просто забросила себя, вот и всё. Растворилась в этой школе, в тетрадях, в домашней бытовухе, в мужском равнодушии, — задумчиво произнесла Рамира. — Ты перестала быть красоткой Софи, стала настоящей женой и учительницей. Тебе надо встряхнуться. Во-первых, привести себя в порядок. А во-вторых, закрутить лёгкую, ни к чему не обязывающую интрижку. Без секса, разумеется. Чисто для того, чтобы Леон захлебнулся собственным ядом и понял, какую девочку может потерять. И это в первую очередь полезно не для мести, а для тебя, чтобы вспомнить, какая ты есть на самом деле.

— Ты права, — согласилась я, чувствуя, как в душе начинает разгораться слабый огонёк надежды.

— Значит, так! — Рамира легонько, но решительно ударила ладонью по столу. — Когда там у тебя поезд? — она хитро глянула на меня, в её глазах заплясали чертики.

— Сегодня в семь вечера, — я машинально глянула на часы. — А что?

— А время только четыре, — протянула Рамира, прикидывая что-то в уме. — До вокзала ехать минут пятнадцать-двадцать, не больше… Значит, времени у нас полно.

— Времени для чего? — я нахмурилась.

— Сейчас, моя дорогая, мы будем проводить экстренную операцию под кодовым названием «Возвращение красотки».

— В смысле? — я смутилась.

— Будем приводить тебя в порядок, — пояснила Рамира. — Ванна, маски, макияж и одежда. У меня как раз есть то, что нужно. Размер у нас одинаковый, слава богу.

— Ну, давай попробуем, — неуверенно пролепетала я.