Ева любила это время суток больше всего на свете.

Восемь вечера. Магазин «Под стеклом» уже закрыт для посетителей, но она ещё не ушла. Жёлтый свет торшера с бахромой падал на дубовую стойку, за которой её бабушка когда-то принимала деньги за тома Булгакова и Цветаевой. За окном моросил октябрьский дождь — бесконечный, уютный, как старая пластинка. Ева сидела в своём кресле (только ей разрешалось его мять), держала в руках потрёпанный экземпляр «Десяти негритят» и пила кофе из кружки с трещиной — любимой кружки, потому что трещина напоминала ей карту звёздного неба.

В магазине пахло деревом, пылью веков и ванилью — свечи она зажигала всегда, когда оставалась одна. Тишина. Только шорох страниц, тиканье настенных часов в виде кота, да лёгкое постукивание капель по стеклу.

Ей было двадцать шесть. Спокойно. Размеренно. У неё был ритуал: в девять она выключает музыку (сейчас играл Билл Эванс, пианист, которого её бабушка называла «мальчиком, который гладит клавиши»), в половине шестого пересчитывает выручку, в шесть запирает дверь и поднимается в свою маленькую квартиру этажом выше. Спать она ложилась с книгой. Всегда с книгой.

Она не искала приключений. Приключения, как ей казалось, лежали на полках, между переплётами. Там, где можно было пережить сто жизней, не выходя из кресла.

Сегодня был пятница. А пятница — особенный вечер. Она разрешала себе дорогое печенье с шоколадом и перечитывала любимые сцены. Сейчас она как раз дошла до того момента, когда мисс Марпл говорит: «Молодые люди так уверены, что они бессмертны». Ева усмехнулась. Она никогда не чувствовала себя бессмертной. Она чувствовала себя хрупкой, как та самая кружка с трещиной.

А потом земля дрогнула.

Нет, сначала — просто звук. Как будто кто-то сбросил холодильник на пол. Глухой, низкий удар, от которого жалобно звякнули стёкла в витрине. Ева замерла, не донеся кружку до губ.

— Что за… — прошептала она.

Сверху, прямо над её головой, где последние три месяца пустовала двухкомнатная квартира, послышались шаги. Тяжёлые. Мужские. Несколько пар. А затем — музыка. Даже не музыка. Это был бас, чистый, плотный, такой, что он не входил в уши — он входил в грудную клетку. Пульсировал в рёбрах.

Ева медленно подняла голову к потолку. На старом дереве, прямо над отделом детективов, осыпалась маленькая побелка.

— Нет, — сказала она тихо. — Пожалуйста, нет.

Но «нет» не сработало. Музыка стала громче. К ней добавился смех — женский, звонкий, явно не трезвый, и мужские голоса, перекрикивающие ритм. Кто-то топнул ногой — раз, два, три. Словно отбивал ритм.

Ева поставила кружку на стол. Корица дрожала на поверхности кофе мелкой рябью.

Она знала, что квартиру сдали. Видела объявление в окне риелтора на прошлой неделе. «Сдаётся просторное жильё в центре, подходит для семейной пары или творческой личности». Творческая личность, значит. Ева тогда ещё подумала: «Ну вот, наконец-то кто-то нормальный». Днём она видела, как грузчики заносили какие-то коробки. Не мебель — коробки. И чёрные кейсы. Длинные, странной формы.

Восемь пятнадцать вечера. Её святая святых. Её час тишины. И какой-то незнакомец с ногами-колоннами решил, что здесь будет дискотека.

Она подождала пятнадцать минут. Может, это просто новоселье? Может, через час всё стихнет? Но музыка не стихала. Бас пульсировал. С полки в отделе поэзии упала тонкая книжечка Ахматовой — та самая, в серой обложке. Ева вздрогнула, словно её ударили.

— Всё, — сказала она, вставая. — Хватит.

Она сняла очки, протёрла их майкой (нервная привычка), надела снова. Накинула кардиган — тот самый, мягкий, цвета мха, который бабушка связала десять лет назад. Взяла ключи, хотя дверь наверх не запиралась — старый дом, старые порядки.

Лестница была тёмной. Лампочка на втором этаже перегорела ещё в прошлом году, и управляющая компания обещала «рассмотреть вопрос». Ева поднималась медленно, считая ступеньки. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. На площадке пахло табаком — дорогим, с оттенком вишни, и чем-то сладким.

Дверь в квартиру № 7 была приоткрыта.

Ева подумала: «Это плохая идея». Но её ноги уже не слушались. Она постучала — три коротких стука, вежливых, как учила бабушка.

Никто не услышал.

Тогда она толкнула дверь.

В коридоре было полутемно, но музыка била прямо в лицо. «Billie Eilish?» — удивилась Ева. Она ожидала рэп или тяжёлый рок, а тут… тягучий, опасный шёпот. Посреди коридора стоял мужчина в кепке задом наперёд, лет тридцати, с бородой, которая, казалось, жила своей жизнью. Он держал банку пива и смотрел на Еву с таким выражением, будто она была привидением.

— Ты кто? — спросил он, перекрикивая музыку. — Секс-доставка? Проходи, не стесняйся.

У Евы загорелись уши. Она ненавидела такие шутки. Она не умела на них отвечать — никогда не умела. В школе её дразнили «библиотечной крысой», и она просто отворачивалась.

Но сегодня, почему-то, внутри неё что-то щёлкнуло.

— Я ваша соседка снизу, — сказала она громко и чётко. — У меня книжный магазин. Через полчаса я должна лечь спать, и ваши… вибрации мне мешают.

— Вибрации? — амбал заржал. — Слышь, парни, тут тётя с вибрациями!

Из гостиной выглянул ещё один парень — в худи, с татуировкой на шее. Потом ещё двое. И, он.

Он вышел из кухни — или из спальни — Ева не поняла. Вышел, и пространство вокруг него вдруг стало другим. Будто все эти разрозненные люди, пиво, дым и музыка выстроились в линию, смотря на него.

Он был выше всех. Даже выше амбала с бородой. Широкие плечи обтягивала белая футболка, дешёвая, наверное, из масс-маркета, но на нём она сидела так, будто сшита на заказ. Волосы — тёмные, чуть влажные, как после душа, кое-где завивались на концах. И глаза. Даже в полумраке Ева увидела, какие у него глаза — светлые, почти прозрачные, с ленивой усмешкой, которая, как ей показалось, адресовалась всему миру, а не конкретно ей.

Он жевал кусочек пиццы? Или яблоко? Во рту что-то хрустело. Он смотрел на Еву сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего злого — скорее удивлённое любопытство. Как будто в его холодильник залез ёжик.

— Магазин? — переспросил он, прожёвывая. — Продаёшь что?

— Книги, — ответила Ева. Ей не нравилось, что голос дрожит. — Там буквы, истории. Возможно, вы слышали о таком?

Он приблизился. Один шаг. Два. Теперь он стоял так близко, что Ева видела маленький шрам над левой бровью, и родинку возле губ, и то, как кадык движется, когда он проглатывает еду. Он опёрся рукой о косяк над её головой — жест, который кто-то счёл бы угрожающим, кто-то — кокетливым. Ева решила, что он просто не знает, куда деть свои огромные руки.

— Слушай, книжка, — сказал он. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Не прокуренный — уставший. Как у человека, который слишком много кричал. — Я на сезон снял эту… халупу. Чтобы отдыхать. Отдых для меня выглядит так.

Он кивнул в сторону гостиной. Ева заглянула туда: диван, заваленный подушками, столик на колёсиках, на нём — бутылки, лёд в ведёрке, какой-то парень пытался подбросить шайбу на клюшке и каждый раз ронял. Шайба стукалась об пол — глухо, с металлическим звоном. Удар. Отскок. Удар.

— Завтра в восемь утра я открываюсь, — сказала Ева, чувствуя, как внутри неё поднимается волна — не злости даже, а какой-то древней, выстраданной ярости. — Если не будет тишины, я вызову полицию.

Хоккеист (а в том, что он хоккеист, сомнений не осталось) хмыкнул.

— Полицию, — повторил он, растягивая слово. — Серьёзно?

— И не только, — Ева сделала шаг вперёд — в его сторону. Она не знала, откуда это взялось. Обычно она отступала. Сжималась. А сейчас — нет. — Я подружусь с прессой. Ваши друзья, кажется, уже сливают что-то в соцсети? — она кивнула на парня с телефоном, который снимал происходящее. — "Звезда хоккея мучает бедную букинистку" — хороший заголовок? Или "Ночные тусовки над магазином старинных книг"?

На секунду ей показалось, что она перегнула. Глаза хоккеиста сузились. Челюсть сжалась. Он смотрел на неё так, будто решал — вышвырнуть её вон или…

И вдруг он улыбнулся.

Не той ленивой, снисходительной улыбкой, что была раньше. А настоящей — с морщинками у глаз, с приоткрытым ртом, словно он увидел нечто невероятно забавное.

— Зубрила, — сказал он. — Ты серьёзно только что пригрозила мне желтой прессой из-за шума?

— Я серьёзно, — Ева выдержала взгляд. — У меня завтра встреча с оптовиками. Мне нужно выспаться.

Он сделал шаг назад, поднял руки — мол, сдаюсь.

— Окей. Окей. — Он повернулся к гостиной и гаркнул — так, что стёкла в коридоре зазвенели: — Сделайте тише!

Музыка упала ровно на два деления. Бас перестал вибрировать в груди.

— В одиннадцать утра у меня завтрак, — сказал он, снова глядя на Еву. — Приходи. Расскажешь, как там… книги выживают. И кофе принеси. У меня встроенная кофемашина, но я не умею ей пользоваться.

Ева открыла рот, чтобы ответить, что она не его личный бариста, но он уже развернулся и ушёл в гостиную, бросив на ходу:

— Дверь закрой, когда будешь уходить. Сквозняк.

Дверь закрылась сама — или Ева закрыла её, она не помнила. Она спустилась по тёмной лестнице, вошла в свой магазин, села в кресло и уставилась на кружку с остывшим кофе.

Внутри всё дрожало. Не от страха. От чего-то другого, чему она пока не могла подобрать названия.

Она взяла книгу, и поняла, что не помнит ни строчки из того, что прочитала за последний час.

Часы в виде кота показывали девять. Музыка сверху всё ещё играла — тише, но достаточно, чтобы слышать. Там смеялись. Там жили.

А Ева сидела в кресле и думала о том, как он сказал «зубрила». И о том, как дрогнул его голос, когда он попросил кофе.

— Чёрт, — прошептала она, закрывая лицо ладонями.

На потолке снова осыпалась маленькая побелка.

Ева не спала почти всю ночь.

Не потому, что наверху продолжали греметь — к часу ночи музыка стихла, голоса растворились, и только тяжёлые шаги хозяина звучали над её спальней до трёх утра. Кто-то ходил из угла в угол. Остановился. Снова пошёл. Как зверь в клетке.

Ева лежала под бабушкиным одеялом, смотрела в потолок и считала шаги. Сорок три. Остановка. Тишина. Сорок восемь. Остановка. Телефонный звонок — глухие обрывки фраз, слов она не разобрала. Потом звук падающего тела — тяжёлый, мягкий удар о диван. И всё.

Она уснула под утро, и приснилось ей странное: лёд. Огромный белый стадион, пустые трибуны, и она стоит в центре, босиком, в свитере с оленями. А по льду на коньках едет он — тот самый, с родинкой возле губ — и протягивает ей клюшку. «Давай, зубрила, — говорит он во сне. — Научим тебя играть».

Проснулась она за десять минут до будильника.

В шесть сорок пять утра дождь за окном всё ещё шёл, но уже не так сердито. Ева натянула джинсы, мягкий свитер (он был единственным, в котором она чувствовала себя защищённой), заварила кофе в турке — настоящий, с кардамоном, как любила бабушка. Потом остановилась.

— Зачем? — спросила она своё отражение в зеркале прихожей.

Отражение молчало. Но в глазах у него было что-то новое — какой-то дерзкий огонёк, которого Ева раньше не замечала.

Она взяла термокружку. Не ту, с трещиной — ту, новую, синюю, которую ей подарили на прошлое Рождество и которая так и лежала без дела. Налила кофе. Добавила немного корицы — для запаха. Потом, подумав, положила на блюдце два домашних печенья с шоколадной крошкой, которые пекла сама по субботам.

— Я просто вежливая соседка, — сказала она вслух, чтобы убедить себя. — Он попросил кофе. Я приношу кофе. И сразу ухожу.

Она поднялась наверх.

Утро в старом доме пахло мокрой штукатуркой и кошачьей мятой — где-то на лестничной клетке жил рыжий кот, которого все подкармливали. Дверь в квартиру № 7 сегодня была закрыта. Ева постучала. Тишина. Постучала громче.

Ничего.

Она уже почти развернулась, чтобы уйти, когда дверь резко открылась.

Перед ней стоял он. И вид у него был такой, будто его разбудили залпом из пушки — волосы торчат во все стороны, на щеке след от подушки, глаза покрасневшие, футболка мятая, штаны спортивные, сползшие на бедрах. И босиком.

— Ты чего в такую рань? — прохрипел он голосом, в котором гравия было больше, чем слов.

Ева подняла кружку.

— Вы назначили. Или вы не помните?

Он посмотрел на кружку, потом на неё, потом снова на кружку. И на лице его медленно, как солнце из-за тучи, появилась та самая улыбка — уставшая, тёплая, от которой у Евы что-то сжалось в груди.

— Зубрила, — сказал он. — Ты серьёзно пришла. С печеньем.

— Это для себя, — соврала Ева.

Он взял кружку. Пальцы у него были длинные, с обкусанными ногтями, и на указательном — старая мозоль. Он сделал глоток, не отрывая от неё глаз.

— Твою мать, — выдохнул он.

Ева напряглась.

— Вкусно? Или…

— Лучший кофе в моей жизни, — сказал он совершенно серьёзно. — Ты что туда положила? Кокаин?

— Кардамон, — Ева невольно улыбнулась. — И немного корицы. Это бабушкин рецепт.

— Бабушка у тебя умная женщина, — он отхлебнул ещё, шумно, по-мужски. — Заходи, что ли. Не стой в дверях.