Это художественное произведение является плодом авторского воображения. Все персонажи, включая интерпретации исторических лиц, события и организации вымышлены. Любые сходства с реально существующими или существовавшими людьми, фактическими событиями или учреждениями являются непреднамеренными и случайными.

ПРОЛОГ

* * *

Пётр Игнатьевич Кистенёв, человек хоть и молодой, но весьма тучный, в совершенно расстроенных чувствах стоял посреди больничного коридора с остекленевшими глазами и смотрел в потолок.

– Да нет! – трясся он от гнева. – Быть того не может! Что значит «не больше месяца Вам осталось»? Недоучки! Коновалы! Да ей-богу, лучше бы я деревенской знахарке обратился!

– А что это у нас тут неизлечимо больные пациенты по коридорам бродят? – безразличным тоном бросила проходящая мимо старуха-санитарка, не замедляя шага.

Кистенёв спал с лица, добрёл до подоконника и, ухватившись за него, закрыл глаза. Его лицо стало наливаться дурной кровью, и вот уже через пару мгновений он яростно взревел:

– Да что у вас здесь творится! Понабрали ведьм! Я! Да я же вас! Да вы!..

Так и не решив, что же он сделает, толстяк что есть сил бросился в сторону выхода. Он не помнил ни как спустился с лестницы, ни как нёсся, не видя никого на своём пути, ни как расступались крутившие ему вслед у виска прохожие, ни как извозчик, в последний момент осадив свою клячу, обложил его такими забористыми крестьянскими матюгами, что количеству их оборотов позавидовал бы любой учитель изящной словесности. С трудом он пришёл в себя уже на бульваре, когда не осталось сил мчаться дальше.

Дыша как старый загнанный кобель, Кистенёв грузно упал на подвернувшуюся ему скамью. Он закатил глаза и начал усиленно обмахивать руками красное, покрытое крупной испариной лицо, надувая щёки и шумно выпуская воздух сквозь сложенные в трубочку губы.

Наконец, немного отдышавшись, дородный господин стал оглядываться, пытаясь понять, куда же он попал. Вот бульвар, по нему две понурые клячи, едва переставляя копыта тянут конку, лязгающую на стыках рельс; вот высокий дом весёлого голубенького цвета, этажей едва ли не в пять, с фасадом, изукрашенным гипсовыми зверями, лесовиками и прочей нечистью; вот – на вид древний, как сама Москва, покосившийся постоялый двор, явно поставленный тут ещё до пожара, а чуть дальше – бликующий рябью на солнце длинный пруд, разбивающий бульвар надвое.

– Это как я до Чистых прудов добежать умудрился-то?! – изумлённо воскликнул Кистенёв.

Пётр Игнатьевич откинулся на спинку скамьи, и чем больше возвращалась к нему ясность мысли, тем всё сильнее и сильнее чувствовал он тоскливое отчаяние. Взгляд его начал машинально скользить по вывескам: «Свежая выпечка»; «Салон дамского платья Блиновой»; «Нотариальная контора Красновского»; «Ресторация»; «Общество чародейских искусств мадам Изабеллы»; «Театр ’Предшественник’».

– А если допустить, что доктор прав? – стал рассуждать Кистенёв, неосознанно отбивая ладонью по колену рваный ритм. – Если он прав, то дело всей семьи, дело рода, всё, что столетиями сохранялось, береглось, – оно завершится на мне и пойдёт прахом? Что делать? О, если бы у меня было время!

Кистенёв в отчаянии зажмурился. Глубоко вдохнул, чувствуя, как неритмично бьётся подведшее сердце, потом открыл глаза, и его взгляд непроизвольно остановился на вывеске «Нотариальная контора».

– Нотариус! Надо составить завещание! – решил он.

Однако проблеск надежды вновь сменился сумерками отчаянья. Увы, но Кистенёвы, жившие бирюками в отдалённом поместье, никаких родственных связей отродясь не поддерживали. Даже если и были у них какие дальние кузены – седьмая вода на киселе, – кто мог гарантировать, что неожиданно свалившееся поместье и состояние не будут вмиг спущены светским кутилой или розданы содержанкам погрязшим в долгах стареющим ловеласом.

– Что же до нашего семейного дела, – тягостно размышлял Пётр Игнатьевич, – свались оно на плечи неподготовленному человеку, будь оно даже ему по силам: запорет! Как пить дать – запорет! Нет уж, раз так вышло, никаким родственникам доверить всё это я никак не могу. Решено! Отпишу всё церкви! С наиподробнейшими инструкциями. Уж кто-кто, а святоши точно не разбазарят, не упустят, а главное – точно выдюжат. Вон, хоть тот же отец Игорь – ему наше дело точно по плечу, по статусу, да и, несомненно, знает он, чем именно занимались поколения Кистенёвых. Быть может, в общих чертах, без особых деталей, но представление обо всём, что мы храним, он имеет.

Определившийся Кистенёв резво встал со скамейки и решительно зашагал в сторону нотариальной конторы. Трость его сердито постукивала по брусчатке, а в голове складывались примерные формулировки будущего завещания.

* * *

Вот уже час как сидел Пётр Игнатьевич в тесном, наполненном конторской пылью коридоре присутствия и ждал своей очереди. Прямо перед ним в дверь кабинета прошмыгнула старушка – хоть и опрятная, но вся будто битая молью. По всему видать, была она из захудалых дворян. Явно жила с перезаложенных остатков некогда богатых поместий, а то и вовсе сдавала за мелкую плату углы оставшейся от покойного мужа квартиры всяким разночинцам и студентам. Судя по шамкающим из-за двери глухим обрывкам диалога, всё никак не могла она утрясти очередные правки в своё писаное-переписанное завещание в соответствии с новыми обидами или же внезапно вспыхнувшей приязнью.

Наконец, когда тягостная решимость Кистенёва уже начала подходить к концу, старуха покинула кабинет.

– Здравствуйте, милейший! – произнёс толстяк, протискиваясь в дверь с медной табличкой «Лев Михайлович Красновский. Нотариус».

Худощавый старик с яркими, будто ледяными глазами, сидел за пыльным резным столом работы как бы не позапрошлого века. Он нехотя оторвался от изучения бумаг и посмотрел на посетителя поверх пенсне.

– И Вам, сударь, доброго здоровья! – ответил он с легчайшим акцентом, будто немного выстреливая согласные и протягивая гласные, что выдавало в нём уроженца то ли Эстляндской губернии, а может быть, Великого Княжества Финляндского. – Проходите, присаживайтесь.

– Да какое там здоровье, – печально вздохнул Пётр Игнатьевич, располагаясь в не очень удобном для его комплекции посетительском кресле. – Собственно, по этому скорбному поводу я и посетил ваше прекрасное заведение. – Тут Пётр Игнатьевич сделал паузу. Оглядел потемневшую от времени обстановку. Краем глаза увидел шмыгнувшего за шкаф домовика. Обратил внимание на висящее на вешалке у двери выцветшее канотье, более уместное в каком-нибудь южном городе. Повернул голову в сторону узкого и пыльного окна, выходящего на зелень бульвара, провёл рукой по начавшему дрожать лицу и продолжил: – Дело в том, что не далее как пару часов назад доктор поставил мне неутешительный диагноз и времени отвёл в лучшем случае месяц, – с последними словами Кистенёв побледнел и враз осунулся.

– Очень Вам соболезную. И понимаю, как Вам сейчас тяжко, – изобразил профессиональное сочувствие Красновский. – Видимо, в этой связи вы решили закрепить на бумаге последнюю волю?

– Совершенно верно.

– Ну что же. Не будем тратить время. – Красновский деловитым жестом поправил рукава твидового сюртука и достал из стопки лист чистой бумаги. – Начнём-с!

– Итак. Первое и главное – поместье Лютичево в Н-ском уезде Московского генерал-губернаторства, – начал Пётр Игнатьевич. – Ещё мой батюшка сказал бы «при нём сельцо и полторы тысячи душ», но увы, – помещик вздохнул, а нотариус сделал как бы понимающее лицо…

Более часа скрипел Лев Михайлович пером, уточняя подробности, порой зачёркивая что-то, и вот, наконец, документ на трёх четвертных листах был окончательно готов.

– Прочтите всё и проверьте, уважаемый, – протянул бумаги нотариус.

По окончании, когда Пётр Игнатьевич просмотрел черновик, Красновский вызвал зашуганного, письмоводителя и попросил Петра Игнатьевича в ожидании, пока документ не перепишут начисто, прогуляться по бульварам не более часу.

Кистенёв покинул контору и прогулочным шагом сделал несколько кругов под липами у старого пруда. Наскоро отобедал в ресторации, несмотря на то что кусок не лез в горло. Покормил наглых уток кусочками свежего хлеба, которые он отщипывал от оставшейся после трапезы горбушки. Некоторое время постоял, всматриваясь в серо-бурые воды пруда пытаясь разглядеть почудившиеся в глубине блестящие формы русалки. А по прошествии, пожалуй, даже двух часов вернулся к Красновскому.

На его счастье, в этот раз в конторе никого не было, и Пётр Игнатьевич сразу же, устроившись в уже привычном кресле, прочёл протянутую ему Львом Михайловичем чистовую грамоту. Завещание было выполнено ровной округлой каллиграфией писарского почерка, с положенными старорежимными завитками, на гербовой бумаге с хищными государственными регалиями и сургучной печатью.

– Всё верно, – печально вздохнул Кистенёв и скрипнул пером, оставляя размашистую роспись в указанном месте.

– С Вас три рубля с полтиной за труды и пять рублей имперского сбора за гербовую, – сообщил Красновский, доставая большую запирающуюся шкатулку, служившую ему кассой.

Отсчитав деньги и рассеянно распрощавшись с нотариусом, Кистенёв взял запечатанный конверт с завещанием и покинул контору.

* * *

Выйдя на улицу, Пётр Игнатьевич подозвал проезжавшего мимо свободного извозчика.

– Отвези-ка меня, дружочек на Саратовский!^[1] – печально попросил устроившийся на жёстком сиденье Кистенёв.

– Слушаюсь, барин. Гривенник^[2] с вас, – ответил с облучка мужичонка в опрятном зипуне и надвинутом на брови низком извозчичьем цилиндре.

– Двух алтынных^[3] с тебя хватит, – со вздохом отрезал Кистенёв.

Мужик пожал плечами и звонко хлестнул вожжами по бокам клячи.

– Н-но, п-шла, родная!

Пролётка тронулась и тряско покатила вниз по бульварам.