Иллюстратор Роман Грачев

© Роман Грачев, 2026

© Роман Грачев, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-4474-4689-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Эта книга была написана пятнадцать лет назад, а придумана еще раньше — в те времена, когда на железнодорожных вокзалах не было рамок и тщательного досмотра на входе, как в аэропортах, а количество полицейских не превышало числа пассажиров. Впрочем, и в те годы вокзалы сложно было назвать прогулочными зонами, но сейчас они в гораздо меньшей степени подходят для праздного шатания.

Причиной тому не только соображения безопасности. Технологии ушли далеко вперед. Теперь не нужно толкаться у билетных касс и медитировать перед огромным табло с расписанием поездов; не нужны справочные службы и штат администраторов; билеты как таковые тоже ушли в прошлое, для посадки на поезд достаточно паспорта. По большому счету, от вокзалов сейчас нужны лишь залы ожидания и объявления по громкоговорителям. Обедать в тамошних кафе с конским прайсом или покупать дорогущие сувениры в вокзальных лавках — удел избранных.

Специально для зумеров, не заставших эпоху становления соцсетей. Друзья мои, знайте: мессенджер ICQ — одно из величайших изобретений человечества, появившихся на рубеже тысячелетий. В нем действительно можно было пережить множество волнующих историй, подобных той, что описана в этой книге. Я нисколько не преувеличивал.

Почтим память Аськи вставанием.

Она уехала

— Просыпаемся!

Кто-то энергично и даже довольно грубо дергал меня за плечо. Такую фамильярность могли себе позволить только они — Стражи Порядка. Я открыл глаза.

Так и есть. Стояли надо мной два молодых сержанта. Время от времени сержанты подходят ко всем, как посланцы Страшного Суда. Они, наверно, сочли меня подозрительным. На железнодорожном вокзале таковым может стать любой, кто шатается без багажа и без дела, особенно под Новый год. Здесь можно ждать поезда, сидя на втором этаже с большим баулом, читать газету на конкорсе, кушать в кафетерии пельмени, опасливо прижимая ногами дорожную сумку… но просто так смотреть на уходящие поезда нельзя. Это ненормально, это вызывает вопросы.

Я протер глаза, поднялся со скрипящего жестяного кресла, выжидающе уставился на жандармов.

— Документы можно ваши? — вежливо спросил один. Я вытащил из внутреннего кармана куртки паспорт.

— Билеты есть? — почти без паузы последовал второй вопрос.

— Какие билеты? — якобы не понял я, хотя знал, что речь идет о билетах на ожидаемый поезд, своеобразной индульгенции, позволявшей мне безнаказанно шататься по вокзалу.

— Проездные документы, — пояснил сержант.

— Нету.

— Тогда что вы здесь делаете?

Они смотрели на меня из-под козырьков своих милицейских бейсболок и ждали ответа. Я не мог их разочаровать. Это было глупо, но человек преимущественно состоит из глупостей.

— Ищу место для бомбы.

Патрульные отреагировали предсказуемо — взяли меня под локотки и отвели в опорный пункт милиции.

Отдел находился в здании старого вокзала у самого конца первой платформы. Возле двухэтажного особняка, построенного в конце девятнадцатого века (или в начале двадцатого, точно не скажу, ибо не эксперт), обычно останавливались хвостовые вагоны моего любимого красного поезда, следующего до Москвы. Я шел по этой платформе в сопровождении сержантов с бешено колотящимся сердцем. Где-то тут у стены несколько дней назад стоял я, наблюдая, как улетает на поезде в ночь моя любимая…

Помещения, в которых меня привечали стражи порядка, отдавали пахучей и неистребимой казёнщиной. Бетонный пол с мраморной крошкой, серый кафель с отбитыми уголками, старые деревянные двери. Стоявшая на тумбочке в коридоре маленькая искусственная елочка, украшенная обглоданной мишурой, выглядела в этой обители правосудия нелепым артефактом. Я не хотел, чтобы меня допрашивали здесь.

— Вип-обслуживание по другому тарифу, — добродушно откликнулся на мои стенания один из сержантов. — Оплатишь — мы не возражаем.

Еще бы они возражали.

Дежурный по вокзалу, крупный потеющий капитан с громкой фамилией Добронравов (если табличка на внешней стороне двери не врала), занимал маленькую комнату в конце коридора на первом этаже. Компанию ему составляли три стула с зеленой обивкой, деревянный шкаф с бумагами и маленький сейф в углу за спиной. В кабинете витал ядреный запах вчерашнего застолья.

— Пошутил, значит, — пропыхтел капитан, изучив документы и выслушав мои жалкие оправдания насчет бомбы. — За такие шутки знаешь что бывает?

— Догадываюсь.

— Твое счастье, что только догадываешься.

Он посмотрел на меня пристально, насколько позволяло похмельное утомление. Выудил из ящика стола большую шипучую таблетку и растворил ее в стакане воды. Подозреваю, что сегодня он эту процедуру уже проделывал.

Мы остались в кабинете вдвоем, сержанты отправились на поиски новых странников.

— Я тебя уже видел, — сказал капитан, поставив на стол опустевший стакан. — На прошлой неделе… и позавчера. Вроде приличный парень. Чего на вокзале торчишь? Жить негде?

Я больше не собирался шутить. У простого российского гражданина желание трепать языком обратно пропорционально количеству и размеру звездочек на погонах.

— Жду поезда, — сказал я.

— Ну да, как я мог не догадаться. — Капитан неспешно закурил. — Я ведь все время считал, что здесь у нас самолеты приземляются. Какого поезда можно ждать так долго, юноша?

— Есть такие поезда.

— А расписание? В Интернете найди. Зачем таскаться по вокзалу целую неделю?

Капитан отнюдь не злился. Наоборот, стремительно добрел. Цвет его щек приобретал розовый оттенок, в глазах появился блеск.

— Я не целую неделю таскаюсь.

— А сколько?

— Больше.

Капитан хмыкнул. Потянулся к сейфу и, неуклюже балансируя на двух ножках стула, достал из него початую бутылку. Затем присовокупил к своему пустому стакану еще один и вальяжно, словно барин в трактире, наполнил оба.

Я вздохнул.

— Закуски не предлагаю, хотя могу послать сержанта, если хочешь.

Я покачал головой.

— Тогда пей и рассказывай.

— Что рассказывать?

— Все.

— А если не хочу?

— А пятнадцать суток?

Глаза капитана блестели весельем, но голос не обманывал. Мне пришлось выпить.

— С наступающим, — сказал Добронравов.

Впервые в жизни пил с ментом при исполнении.

Рассказать всё? А что именно — всё?

Мне тридцать семь. В юности казалось, что никогда столько не будет. Еще школьником я точно знал, что до сорокалетия мне как до Америки на резиновой лодке с двумя маленькими веслами, но вот оно, сорокалетие, перед носом, а я даже не могу вспомнить, чем занимался все прошедшие годы. Практически половина жизни, а уцепиться не за что.

Был женат. Разведен. Супружество не принесло особого удовольствия ни мне, ни моей второй половинке. Винить можно только себя. Если ты нормальный и в состоянии задавать себе вопросы, то с каждым годом жизни обязательно должен становиться умнее, мудрее, лучше — как вино, томящееся в подвале старого французского поместья. Все время думаешь: вот бы меня нынешнего засунуть в того балбеса, который когда-то ухаживал за этой девушкой, читал ей глупые стихи, неумело любил, потом женился, ревновал, выстраивал вокруг себя глухие стены отчуждения, пьянствовал… Но, увы, как пел Макс Леонидов, все-таки не зря так устроил Бог, что в прошлое нельзя написать письмо.

Есть у меня и сын, загадочный парнишка. Занимается борьбой, слушает «Раммштайн», учится на «четверки». Наверно, любит меня в глубине души. Регулярно звонит, справляется, хорошо ли я себя чувствую (Не дождетесь, отвечаю в шутку и радуюсь, что он не видит моего лица). Еще он спрашивает, много ли я пью. Сомневаюсь, что это искренний интерес. Все дело в его матери, которая до сих пор, седьмой год после развода, убеждена в своем святом долге и праве заботиться обо мне. Верка, видите ли, несет за меня ответственность, как Маргарита Хоботова из «Покровских ворот», перед гипотетической женщиной, которой она могла бы со спокойной душой меня вручить. Глупость. Я сам себя обеспечиваю. Обстирываю, обглаживаю, готовлю завтраки и ужины, и очень неплохо, между прочим. Смогу определить характер боли в туловище и подобрать соответствующее лекарство. Всегда сумею отыскать телефон необходимой коммунальной службы. Словом, я в полном порядке, ребята.

Но бывшая моя никогда не отказывает себе в удовольствии натравить сына: «Спроси, как себя чувствует и много ли пьет?» Заботливая моя…

Много ли я пью? Нет. В обычной жизни — лишь по ярким поводам или с друзьями, как все нормальные россияне, пребывающие в коллективной социальной депрессии. Иногда меня можно ругать и даже помещать в вытрезвитель, но лучше оставить в покое, потому что бывают случаи и похуже.

Много и страшно я пью лишь в Новый год, потому что хочу, чтобы этот праздник прошел как можно быстрее. Чтобы я уснул тридцатого декабря, а проснулся в Крещение. Новый год без любимого человека — это пытка, а не праздник. Чудовищная пытка. Изо всех говорящих и поющих дыр в эти дни мне обещают волшебство, чудеса, сбычу мечт и невероятное счастье, но все это ложь.

Ничего не будет. Волшебству конец.

Я не знаю, где моя Любимая. Она не оставила записок и ничего не сказала. Всегда уходит молча: сегодня она есть, завтра — нет, и лишь монитор компьютера бледнеет перед моим озадаченным взором. Монитору стыдно, он мне сочувствует, но ничего не может поделать, потому что он просто пластиковая дощечка, наполненная какой-то дрянью.

Возвращаясь, моя любимая пытается объяснить мотивы своего поступка, но так неуклюже и трогательно, что мне хочется ее обнять… задушить в объятиях, как киношный Коммод в порыве поруганной сыновней любви задушил Марка Аврелия. Она возвращается и говорит: «Прости, так получилось, мне было очень тяжело».

Ага, ей тяжело. А мне, видимо, так легче, умница моя.

В общем, она все время возвращалась, а я все время прощал. По большому счету, она передо мной и не виновата вовсе, потому что ничем мне не обязана. Она в мою жизнь не просилась, не искала меня, не звала — я сам явился. На кого обижаться?

Но в последний раз она не просто ушла. Она уехала. Укатила на поезде. Иногда мне кажется, что я уже не помню номера и маршрута следования, потому что провел на вокзале чертову уйму времени. Иногда мне кажется, что я тут родился. И умру здесь.