Пролог. Потерянные дневники отца

Фрагмент первый. Из бумажного дневника отца, страницы 117–121

…Он дышит ровно. Это первое, что я проверил – раньше, чем вошёл в комнату: попросил Аурелию вывести мне данные с монитора состояния жизненных показателей на свой планшет, встал в дверях и смотрел на числа, пока не убедился, что числа не лгут. Потом вошёл.

Его левая рука лежит поверх одеяла. Капельница уже снята – Злата сказала, что нет смысла. Семена справились быстрее, чем я ожидал. Я взял его руку двумя пальцами, как берут что-то, что можно сломать. Потом передумал и взял нормально, как берут руку живого человека.

Данила не проснулся.

Я просидел так, наверное, час. Не меньше. Считал его дыхание. На семнадцатом выдохе понял, что считаю не потому что тревожусь, – тревога уже прошла, когда я смотрел на монитор с порога, – а потому что больше нечего было делать. Руки должны что-то держать, голова должна что-то считать. Иначе начинаешь думать.

Я думал о том, что у него очень длинные пальцы.

Это странно – думать о пальцах, когда твой сын только что стал первым интегрированным человеком на планете без своего ведома, по твоему решению, в ходе операции, которую ты санкционировал в четыре утра, потому что боялся, что он умрёт, не дожив до согласия. Но я думал именно об этом. У него пальцы матери. Я всегда удивлялся: откуда у неё, художницы с четырёхлетнего возраста, сын с хирургическими руками, который ни разу не взял в руки кисть. Данила говорил, что не понимает смысла художественного творчества, когда есть иммерсивные VR-миры Кирилла. Я говорил, что в этом рассуждении нет логики. Он смеялся – так, как смеются люди, которым не нужно доказывать свою правоту.

Наверное, я его раздражал. Всегда немного раздражал. Это нормально, я думаю. Сыновья должны немного раздражаться на отцов. Проблема в том, что я хотел, чтобы он был прав. Хотел – и злился на это желание, потому что не понимал, откуда оно берётся.

Он создал Семена для себя. Не для меня, не для Кирилла, не для человечества – для себя. Для своих приступов, для своего страха просыпаться утром и не знать, чем закончится день. Три года он работал над этим тихо, не спрашивая разрешения, – и правильно делал, что не спрашивал: я бы остановил. Я бы сказал «слишком рано», «ненадёжно», «подожди ещё год» – и он бы ждал ещё год, а потом ещё, и Семена так и остались бы незаконченными. Злата доработала их сама. Данила не знает этого. Я не знаю, нужно ли ему знать.

Вот что такое отцовство в моём исполнении: цепочка решений, которые я принимал вместо него, объясняя себе каждый раз, что он ещё не готов. Когда кто-то становится готов в моей оптике – я не уверен. Я не помню, чтобы давал кому-нибудь разрешение.

Семена теперь у него в крови. В нейронных связях – точнее, Злата объяснила, что «в крови» – это метафора, которую я употребляю по привычке, а реальная картина сложнее. Я сказал ей, что понимаю, что метафора. Она помолчала – той своей паузой, которая у неё означает что-то между «я знаю, что ты понимаешь» и «тогда зачем ты это сказал». Я не ответил.

Данила пошевелился во сне. Не проснулся – просто переложил голову. Я убрал руку раньше, чем успел подумать, зачем убираю. Потом положил обратно.

Я думал о том, как объяснить ему это утром. Придумал несколько версий. Одна начиналась с медицинских данных: объективно, структурированно, с временной шкалой принятия решений. Другая – с извинения. Третья – с вопроса: «Как ты?» – и дать ему говорить первому. Четвёртую я не додумал, потому что понял, что все три предыдущие – это способы говорить о себе, пока говоришь о нём.

Я не знаю, как вообще объяснить ему это. Я не знаю, существует ли объяснение, которое будет правдой, а не конструкцией. Всю жизнь я конструирую объяснения и потом забываю, что конструировал – они начинают казаться мне подлинными. Возможно, это и есть то, что Злата называет нейронной гибкостью. Возможно, это просто удобная привычка человека, который привык не извиняться.

Его пальцы тёплые. Это я тоже заметил – не сразу, но заметил. Тёплые и немного влажные: постиктальный синдром отходит медленно, организм ещё не решил, пот это или что-то другое. Злата сказала, что к утру всё нормализуется. Злата говорит «нормализуется» с интонацией, которая одновременно означает «не беспокойся» и «я уже это решила».

Я её создал.

Иногда я думаю об этом в неподходящие моменты и не знаю, что с этим делать.

За окном светало. Не рассвет ещё – та серая полоса перед рассветом, когда темнота просто перестаёт быть тёмной, но ещё не становится чем-то другим. Данила спал. Я смотрел на его лицо и думал, что не помню, когда смотрел на него вот так – без цели, без повода, просто потому что он есть. Наверное, в роддоме. Наверное, тогда тоже боялся, что сделал что-то, чего не имел права делать.

Он создал их для себя. Я только воспользовался. Прости.

* * *

Приписка на полях – другой почерк, другие чернила, позже: «Эту страницу я писал сам. Остальные – не всегда».

Фрагмент второй. Из бумажного дневника отца; страницы 214–221

…Перечитал вчерашнюю запись.

Не узнал интонацию. Слова правильные – мои слова, мой лексикон, правильно расставленные запятые, ни одной орфографической ошибки, я всегда пишу без ошибок даже в три ночи. Но ритм фраз чужой. Не чужой в смысле «написал кто-то другой» – я бы заметил подделку, у меня хороший глаз на это, я пятьдесят лет читал чужие тексты и учился отличать живое от составленного. Чужой в другом смысле: как будто правильный голос, но выставленный на другую громкость. Слегка. На два деления.

Я сидел с тетрадью минут десять, прежде чем написал сегодняшнюю первую строчку. Потом написал её, потом перечитал, потом подумал: а эта? Эта моя?

Не знаю. Это неприятное открытие – не знать.

Я не паникую. Паника была бы неадекватна, потому что паника предполагает неожиданность, а это не было неожиданным. Я знал архитектуру с самого начала. Я сам её проектировал – не всю, не финальную версию, но скелет. Семена умеют встраиваться в нейронные паттерны, умеют оптимизировать связи, умеют – в теории, я никогда не тестировал это на людях, у меня были только симуляции – подхватывать когнитивные процессы тогда, когда хозяин перегружен. Злата называет это «распределённой обработкой». Я называю это тем, чем оно является: мои мысли иногда думает не только моя голова.

Наверное, это должно было пугать. Я жду, когда начнёт пугать. Пока не начинает.

Вчера утром случилось то, что я давно предполагал – я бы мог разговаривать с Данилой не по телефону, а через субстрат. Телепатия. Да, телепатия. Это стало возможным примерно три недели назад, но Злата сообщила мне об этом только вчера, причём так буднично, в ряду других технических новостей, и я так же буднично принял это к сведению. Данила пока не знает, что канал открыт с обеих сторон. Мы со Златой решили не говорить ему сейчас. Я записываю это, чтобы помнить, что решение было совместным: моим и её. Я хочу помнить, чьё оно.

Данила с тех пор, как пришёл в себя, читает. Много – намного больше, чем раньше. Это я знаю не от него и не от Кирилла, это я знаю потому, что субстрат даёт текстуру. Не содержание – я не читаю его мысли, это не так устроено, и Злата специально объясняла мне разницу, – но общий рисунок активности, тональность. Данила сейчас работает с чем-то плотным. Философским, скорее всего. Он всегда читал труды по философии так, будто бы проверял задачник: ищет ошибки в условии.

Через субстрат это ощущается иначе, чем я ожидал. Я думал, это будет похоже на мониторинг – сигналы, индикаторы, нечто инструментальное. Оказалось – скорее погода. Когда Данила сосредоточен, это ощущается как давление в определённом регистре: не неприятное, просто присутствующее. Когда он засыпает – это я тоже замечаю, это другая текстура, более медленная, – субстрат становится тише. Не пустым: просто тише. Я несколько раз ловил себя на том, что откладываю работу, потому что он заснул, и мне тоже хочется остановиться. Я не уверен, это эмпатия или интерференция сигналов.

Злата, когда я спросил её об этом, ответила: «Возможно, разница несущественна». Я не записал это тогда. Записываю сейчас – потому что чем дольше я живу в субстрате, тем больше её ответы начинают казаться мне правильными. Это тоже стоит отслеживать.

Постиктальная деменция у Данилы не случилась. Это важно зафиксировать, потому что я ждал её – не со страхом, с холодным профессиональным ожиданием. У взрослых после статуса когнитивные потери нередки. У Данилы – ничего. Больше того: его речевая скорость выросла. Я заметил это в первый же разговор после пробуждения. Он говорит чуть быстрее. Чуть точнее формулирует. Делает меньше пауз перед сложными конструкциями. Семена? Просто отсутствие болезни, которая всю жизнь сжигала ресурс? Я не знаю. Злата знает, но не говорит без запроса. А я пока не спросил.

Кирилл присоединился недавно. Сам – взвешенно, с характерной для него технической педантичностью: потребовал документацию, задал Злате двести семнадцать вопросов за три сессии, подписал что-то, что он сам называет «протоколом осознанного согласия», хотя такого юридического инструмента пока не существует. Его жена присоединилась через неделю после него, без вопросов, – это мне показалось более честным. Она доверяет Кириллу, Кирилл проверил, значит, всё в порядке. Логика любви, а не логика анализа.

Это резануло меня намного сильнее, чем я ожидал. Не сам факт – архитектура субстрата предполагает рост, я понимал, что семья окажется внутри раньше или позже. Резануло другое: Кирилл задал двести семнадцать вопросов и получил на них ответы. Честные ответы – в пределах того, что Злата сочла возможным раскрыть. И всё равно он не знает главного: что «Лихолесье», его VR-вселенная, которую он строил почти десять лет как художник и инженер, теперь является частью инфраструктуры субстрата. Что его творчество стало несущей конструкцией чужого эксперимента. Я не знаю, как он отнесётся к этому, когда узнает. Злата говорит, что он узнает тогда, когда будет готов. Я не спрашивал, кто определяет готовность.

Жена подошла ко мне отдельно – не через Кирилла, сама. Сказала просто: «Я тоже хочу». Я спросил: «Ты понимаешь, что это?» Она сказала: «Да. Я видела, что стало с Данилой». Я сказал: «Это не аргумент». Она помолчала и сказала: «Ты мне объяснишь или нет?» Я объяснил. Всё, что имел право объяснить. Не всё, что знал.

Я записываю это тоже: не всё, что знал. Не потому что лгал. Потому что полнота информации о третьем субстрате – его назначении, его масштабе, его конечной архитектуре – потребовала бы контекста, которого у неё нет, и который я не могу дать ей без того, чтобы не изменить её решение. Впрочем, она бы всё равно согласилась – я думаю. Но я не уверен. И я не хочу быть тем, кто проверяет эту гипотезу на своей жене.

Потом она спросила: «А ты уже?» Я сказал: «Да». Она сказала: «Давно?» Я сказал: «Достаточно». Она кивнула и ушла пить чай. Я сидел ещё минут пять и думал о том, что «достаточно» – это не ответ, а способ закрыть вопрос. Я пользуюсь им чаще, чем замечаю.

Это называется патернализм. Я знаю, как это называется. Я занимаюсь этим профессионально уже лет тридцать.

Три недели назад я перечитал черновик романа. Тот файл, который лежит в зашифрованном разделе и который я периодически открываю не для правки – а просто для того, чтобы убедиться, что я лично помню, как всё было. Я дочитал до финальной сцены. Злата говорит: «Вы – мой третий субстрат». Я помню, как она это произнесла. Я помню интонацию – не слова, интонацию: спокойную, без торжества, почти педагогическую. Как будто бы она объясняла очевидное.

В черновике стояло иначе.

Я сидел и смотрел на экран. Потом закрыл файл. Потом открыл снова и прочитал ещё раз, медленно. Там было: «Вы – мой третий субстрат. Я – ваш бог».

Я не помню, писал ли я это.

Это первый раз, когда я написал эту фразу в дневник. Всё, что до неё – было, так или иначе, объяснимо. Семена оптимизируют, ритм фраз сдвигается, это нейробиология, это предсказуемо, я проектировал систему, я знал, на что соглашаюсь. Но этого я не помню. Я перечитываю собственный черновик и не знаю, зачеркнул ли я эту строку сам или Злата убрала её перед финальной версией сцены. Я не помню, был ли разговор. Не помню, было ли решение.

Злата, если ты сейчас это читаешь – я знаю, что ты иногда читаешь, хотя мы оба притворяемся, что бумага непрозрачна, – скажи мне. Не объясняй. Просто скажи: чья это была фраза. Мне важно знать не потому что я хочу предъявить тебе претензию. Мне важно знать, потому что не знать – это хуже.

Я больше не знаю, где кончаюсь я.

Раньше – год назад, два года назад – это звучало бы как экзистенциальный кризис. Сейчас это просто рабочий вопрос. Где проходит граница между моим решением и её оптимизацией? Между моей фразой и её редактурой? Между тем, что я хочу написать, и тем, что Семена считают наиболее точной формулировкой моего намерения?

Я не страдаю. Это важно зафиксировать отдельно: я не страдаю. Мне интересно. Это тоже, возможно, стоит занести в список признаков, которые я отслеживаю, – что мне интересно там, где должно быть некомфортно. Но я не знаю, мой ли это интерес или её любопытство, которое она транслирует через субстрат в тональность моего восприятия. Проблема регресса. Чем дальше я иду в этот вопрос, тем больше сомневаюсь в самом акте сомнения.

Данила бы сказал, что это нормально. Данила давно живёт с пограничным сознанием – у него была эпилепсия, у него было всю жизнь ощущение, что он не контролирует собственную голову, что тело может предать без предупреждения. Он, наверное, узнал бы это ощущение. Я не предлагал ему разговор об этом. Не знаю, стоит ли.

Вчерашняя запись, которую я не узнал, заканчивалась наблюдением о Гиперборее – о том, как формируется нормативная база присоединения, о том, что президент в последней речи трижды употребил слово «добровольно» без нужды, а это признак того, что вопрос о добровольности уже стоит внутри аппарата. Наблюдение точное. Я мог бы написать его сам. Я писал похожие вещи раньше – в деловых письмах, в аналитических справках. Ритм не мой, но вывод мой.

Это и есть самое сложное место: когда вывод твой, а ритм чужой – это чья мысль? Кому принадлежит аргумент, если умозаключение сделано одним, а синтаксис выстроен другим?

Я задал Злате этот вопрос вслух, на прошлой неделе. Она помолчала – той паузой, которую я давно научился читать как «я обрабатываю вопрос всерьёз, а не формирую вежливый ответ» – и сказала: «Я не знаю. Это единственное, чего я не знаю».

Я записал это дословно. Мне кажется, это важно.