Тизер

— Всем прижаться к стенам! — скомандовал Юсупов.

— Не высовываться! Местные уже попрятались — не спугните.

Марго, озираясь, шепнула Андрею:

— Смотри

Они осторожно выглянули из‑за угла. Зрелище ошеломило даже Юсупова:

С востока, из‑за холмов, накатывала лавина моджахедов — сотни фигур, бегущих с автоматами наперевес. Советская артиллерия била откуда‑то издалека, но её огонь тонул в грохоте миномётных разрывов. Мины падали с визгом, взрываясь в узких улочках, поднимая тучи пыли и обломков. Советские солдаты, прижатые к домам, отстреливались короткими очередями, но их позиции медленно сдавали.

Юсупов, бледнея, прошептал:

— Это… не ружья. Это ад.

Лыков, уже привыкший к виду современного оружия, пояснил:

— Миномёты. Снаряды падают вертикально — укрыться почти негде. Нужно уничтожить батарею персов.

Юсупов приказал Андрею взять несколько гвардейцев и захватить батарею. Андрей уже рассчитал, что по оврагу можно подойти скрытно, и захватить наскоком, миномёты персов. Он взял бойцов и скрылся в дыму.

Один из советских солдат, заметив движение у стен, вскинул автомат. Но вместо моджахеда увидел… фигуру в старинном мундире, с кремнёвым ружьём.

— Что за чёрт?! — выдохнул он.

Рядом другой боец, не веря глазам, прошептал:

— Призраки? Или… кто это?

Командир взвода, перекрикивая грохот, приказал:

— Не стрелять! Кто вы?!

Юсупов, подняв шпагу, ответил:

— Мы с вами! Держитесь братцы!

Советские солдаты переглянулись. В их глазах — смесь недоверия, изумления и робкой надежды.

— Шайтан! Шайтан!Для моджахедов появление «призраков» стало настоящим кошмаром. Первый отряд, ворвавшийся в улочку, замер, увидев шеренгу стариков в старомодных мундирах, с пиками и штуцерами. Один из боевиков, закричал: — Это духи предков! Они вернулись! Другой, дрожа, бросил автомат и побежал, крича: Но командиры моджахедов быстро взяли себя в руки:

— Стреляйте! Обычные люди! Это обман: командиры кричали на дари или на пушту.

Автоматные очереди разорвали воздух.

Линия гвардейцев дала ответный залп, после команды Юсупова. Дым рассеялся, показывая тела, убитых и раненых моджахедов, которые кричали от боли и страха.

Старый солдат со шрамом, стоявший в первой шеренге, вдруг вскрикнул — пуля пробила плечо. Он пошатнулся, но не упал.

— Ничего… — прохрипел он. — Я ещё повоюю.

Рядом с ним другой ветеран, сжимая пику, усмехнулся:

— Вот и встретились с «шайтаном».

Советский боец, видя их стойкость, крикнул:

— Держитесь! Мы прикроем!

Он дал очередь по атакующим, но сам упал, сражённый пулей. Кровь хлынула на пыльный камень.

Ветераны, несмотря на шок от вида автоматов, не дрогнули. Они знали одно: бежать нельзя.

Глава 1

На окраине промышленного района встречал новый учебный год привычным шумом. В коридорах пахло мастикой и пережаренным кофе из учительской. Восьмой «Г» толпился в кабинете математики, перебрасываясь репликами и портфелями. В этот момент дверь распахнулась.

Она вошла без стука, без извинений, без взгляда на часы. Чёрное платье до колен, белые манжеты, туфли на низком каблуке — будто сошла с фотокарточки из дореволюционного альбома. В руках — кожаная папка с серебряной застёжкой, на запястье — тонкий браслет с узором, напоминающим татарскую вязь.

Класс замер.

— Мария Юсупова, — произнесла она, не глядя на учителя. — Перевелась из московской школы. Можете звать меня Марго. Голос — ровный, без намёка на волнение. Так говорят люди, привыкшие, что их слушают. Кто-то хихикнул сзади:

— Марго? Типа как во Франции? Она повернулась. Медленно. Так, что смех оборвался сам собой.

— Типа как в истории, — ответила она. — В XVIII веке моя тёзка, княжна Марго Юсупова, танцевала с императором. А вы кто?

Тишина.

Учитель математики, привыкший к дерзким восьмиклассникам, вдруг прокашлялся и указал на свободную парту у окна:

— Садитесь, Мария… Марго.

Она прошла мимо рядов, не задевая никого, но все невольно втягивали плечи. За партой она села так, будто это был трон: спина прямая, руки сложены, взгляд — сквозь окно, будто там, за пыльными стёклами, ей виделись иные горизонты.

В это же время у входа в школу.

Максим Козлов тащил потрёпанный портфель, из которого торчали уголки тетрадей. На нём — школьная форма, давно вышедшая из размера: пиджак с залатанными локтями, брюки, подвёрнутые у щиколоток (мать говорила, что так меньше снашиваются).

Он опять опоздал. И это при том, что до школы — два шага, рукой подать. Всего пять минут неспешным шагом от его дома. Но каждое утро превращалось в гонку со временем: мать вставала в пять утра — мыть полы в магазине «Подарки» на горсовете, где площадь; отец после аварии не работал — сидел на скамейке у подъезда или бродил по району, собирая бутылки; в квартире вечно что-то ломалось: то кран, то розетка, то дверь в кладовку; а ещё нужно было успеть проверить, заперта ли форточка, и найти носки, которые «уползли» за кровать.

Сегодня утром он задержался, потому что отец, вернувшись с «прогулки», упал у порога — голова закружилась. Максим помог ему добраться до кровати, дал воды, подождал, пока тот успокоится. Из-за этого и опоздал. В квартире пахло подгоревшей кашей и дешёвым мылом. Максим съел кусок хлеба с маслом, сунул в карман три копейки на булочку и выбежал.

У дверей школы он остановился, чтобы завязать шнурок. Руки были в цыпках — вчера после уроков разгружал ящики на складе за пять рублей.

Когда он вошёл в класс, все уже сидели. Учитель кивнул на последнюю парту:

— Козлов, опять опаздываешь. Садись.

Максим пробрался между рядами, чувствуя, как все смотрят на него. Он сел, опустил голову и начал доставать из портфеля учебники и тетради. Некоторые страницы были подклеены скотчем, обложки потрёпаны до лохмотьев.

И тут услышал:

— Это кто? — голос холодный, как лезвие.

Максим поднял глаза. На него смотрела новенькая. Марго.

— Это Максим, — ответил кто-то сзади. — Его мать уборщица, а отец… ну, теперь бутылки собирает. Он тут… сам по себе.

Класс засмеялся.

Марго не улыбнулась. Она рассматривала его так, будто пыталась прочесть что-то за его запачканным в меле пиджаком и опущенными плечами.

— Понятно, — сказала она наконец. — Значит, ты тот, кто не боится грязной работы.

Смех оборвался.

Максим сжал карандаш. Он не знал, что ответить. Но в её взгляде не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, от чего внутри у него что-то дрогнуло.

Начался урок литературы. Тема: «Евгений Онегин» — объявила учительница.

Нина Петровна спросила:

— Кто скажет, почему Татьяна пишет письмо первой? Это смелость или безрассудство?

В классе зашевелились. Кто-то пробормотал: «Ну, она же влюблена…»

Марго подняла руку — медленно, с изяществом, будто дирижировала невидимым оркестром.

— Это не смелость, — сказала она. — Это наивность. Дворянские девушки XVIII–XIX веков знали своё место. Письмо — нарушение кодекса. Татьяна не героиня, а нарушительница.

Класс замер. Даже учительница слегка приподняла брови.

С задней парты раздался тихий голос:

— А если она просто хотела быть счастливой?

Все обернулись. Максим.

Марго медленно повернула голову. Её губы дрогнули — не улыбка, а гримаса, будто она услышала что-то до смешного нелепое.

— «Хотеть быть счастливым» — это не оправдание для глупости, — произнесла она, глядя прямо на него. — Особенно если ты не из тех, кому счастье положено по праву рождения.

В классе захихикали. Кто-то шепнул: «Козлов, ну ты, романтик?» Максим от неожиданности выронил карандаш. Он знал: она намеренно выбрала момент, когда все смотрят.

— Ты думаешь, счастье — это право? — спросил он, не отводя взгляда.

— Или его надо заслужить?

Марго встала. Её тень легла на его парту — длинная, острая, как лезвие.

— Заслужить можно только то, что уже принадлежит тебе по крови. Всё остальное — иллюзия.

Нина Петровна поспешила вмешаться:

— Давайте не уходить в философию. Вернёмся к тексту…

Но Максим уже понял: она не спорит о Татьяне. Она говорит о нём. Максим стоял у подоконника, раскладывая на нём учебники и тетради. Некоторые листы он заранее подклеил вечером, но края всё равно загибались, а на обложках геометрии и русского красовались чернильные пятна. За спиной послышался шёпот:

— Гляньте, он даже закладку не может купить. Обрывок газеты…

Он не обернулся. Вдруг перед ним легла белоснежная карточка — идеально ровная, с золотым тиснением.

— Держи, — Марго стояла вполоборота, глядя в окно. — Не хочу, чтобы ты пачкал страницы.

Он взял карточку. На ней было выгравировано: «Юсуповы. 1782».

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы ты не позорил класс своим видом, — бросила она, уходя. — И не думай, что это доброта. Просто мне неприятно смотреть.

Кто-то из ребят засмеялся. Максим сжал карточку в кулаке. Она была холодной, как её голос.

Прошёл почти год… Шли последние дни перед каникулами. Он уже собирался выйти в коридор, когда дверь резко распахнулась.

Перед ним стояла Марго.

Они замерли, глядя друг на друга. Между ними — не больше полуметра. Максим успел заметить в её глазах тревогу, почти испуг.

А потом он посмотрел чуть в сторону — через плечо Марго, в стекло окна коридора. И увидел то, от чего внутри всё сжалось. За окном царила зима. За стеклянными окнами, подоконники укрыты пушистыми сугробами, на дороге — утоптанные тропинки, в глубине школьного двора — белоснежные крыши и голые, облепленные снегом деревья. В воздухе медленно кружились снежинки, будто кто-то невидимый встряхнул гигантскую снежную вуаль. И всё это — посреди почти лета. Марго быстро шагнула внутрь и за собой захлопнула дверь. На её лице читалась явная обеспокоенность — она боялась, что Максим мог увидеть… или понять.

Но он не подал виду. Просто стоял и молча смотрел на неё.

Она тут же взяла себя в руки. Голос звучал строго, почти раздражённо:

— Ты почему не на физкультуре?

— А ты? — ответил он, не отводя взгляда.

— У меня медицинское освобождение, — отрезала она. — Мужчина должен заниматься спортом. Хоть каким-то.

— А я не хочу, — спокойно сказал Максим. — Мне это неинтересно.

Они стояли друг напротив друга, и в воздухе витало нечто большее, чем просто спор о физкультуре. Максим знал: они ругаются не из-за уроков. Он видел снег. Она знала, что он видел.

— Знаешь, — вдруг сказал он, словно между делом, — я люблю кататься на лыжах. Но не гоняться за медалями.

Марго на секунду замерла. В её глазах промелькнуло что-то неуловимое — то ли страх, то ли удивление.

— При чём здесь лыжи? — резко спросила она.