Отзывы на книги автора «Ролан Барт»

Давно мне никто не был так симпатичен, как Барт.
И вообще, как же приятно, когда твое болезненное, невербализированное и невербализируемое знание, чувствование на грани интуиции, оказывается разделено с кем-то еще. Минус один пункт одиночества, плюс один артефакт в копилку личного-неприкасаемого.

Фотограф стоит в светлой комнате, настолько светлой, что человек, которого фотографируют, не видит ничего. Только стены, шторы, драпировки, провода от вспышки, железная нога штатива – и кругом море света, зеркала, отражатели. Фотограф где-то тут же, в комнате, но его совсем (как нелепо!) не видно. Кому позировать, куда обращать свою сущность? Или личину? Когда улыбнуться (вот так вот, слегка, чуть приоткрыв верхние зубы - я знаю, мне так идёт, тренировался перед зеркалом), а когда расслабленно опустить уголки губ? Ну где этот чёртов фотограф? Почему его не видно?
А он здесь, в комнате. Тот, кто запечатлевает и останавливает вечно изменяющуюся реальность. Он напряжен, неотрывно смотрит на человека по ту сторону объектива, его сердце стучит всё сильнее и сильнее, он рассчитывает дистанцию, наблюдает за целью, его палец нажимает спуск и….. щелчок, яркая вспышка света – всё! Того, кто стоял и нелепо улыбался, больше нет. Но человек благодарит фотографа, берёт свою шляпу и выходит из комнаты. «Следующий!» И так кадр за кадром происходит маленькая смерть, запланированное умирание. Убийца с револьвером в руке – вот достойный образ для фотографа.

Когда человек находится внутри своей жизни, он – субъект. Как только он становится объектом для самого себя (разглядывает себя на фото) – он переходит в статус объекта. То есть он выходит за пределы своей жизни, переживая микроопыт смерти. Он становится другим для самого себя.

С этой книгой Ролана Барта у меня давние и крепкие отношения. И я наверное уже никогда легко не буду относиться к фото как предмету и к самому процессу фотографирования. Меня всегда будет преследовать мысль, что фотография как явление бессознательного характера пытается меня "уловить", застать врасплох, отметить меня на отрезке времени, зафиксировать мою личную историю, разобщить с собой, лишить меня права на себя.
Ролан Барт пытается постичь сущность фотографии. Не как явления социального, не со стороны технологии. А то, что составляет сущность (ноэму) фотоизображения. При этом, как известно, Барт разводит понятия studium (культурная, внешняя сторона фотографии) и punktum (то, что на нас в фотографии нацеливается, что цепляет нас). И дело, по мнению Барта, не в том, что та или иная фотография нравится нам, интригует нас, а в том, существует она для нас или нет, приключается ли в нас. Воздействует на меня, а я воздействую на неё. Такой фотографией для Ролана Барта явилась фотография его матери в Зимнем Саду (естественно, в книге её нет).

Феномен фотографии в том, что она случайна и создаётся вся сразу при экспонировании. В отличие от художественного, живописного, музыкального текста, где есть последовательность различных элементов, которые творятся во времени. По этой причине фотография находится за пределами смысла, но имеет потенциальные возможности разных смыслов. А они в деталях. Не в намеренных, а в тех, что подкидывает сама реальность. Вот фото военного периода в Никарагуа: солдаты, разруха, оружие. А вот на заднем плане идут две монашенки. Так получилось случайно. Но именно по этой причине фотография обрела статус осмысленного высказывания, со своей композицией, противоречиями и пр. Но специально достичь этого нельзя. Реальность сама должна с нами заговорить.

перед лицом некоторых фотоснимков я хотел бы одичать, отказаться от культуры

Какой разговор о фотографии без фотографий!

Дальше...

Вот фото из журнала 1988 г. В детстве я могла часами разглядывать его. Что меня так гипнотизировало в нём? Мой punktum: это пузо жирафа, нелепое, игрушечное, на вид мягкое (можно ощутить материю). Это наталкивает на мысль об игрушке. Но поражает размер жирафа. Это не игрушка. Я чувствую, как тяжело мальчику и каким внезапным было это падение.

Вот фото Шинед О'Коннор. Когда я смотрю на это фото, я замечаю её большой свитер и тонкую шею, красивые глаза и некрасивые ногти. Вообще эту не совсем женскую руку, хотя сигарета зажата вполне элегантно. И меня цепляет это противоречие. Я не могу оторвать глаз.

Вот знаменитая фотография. Она тоже приключается во мне. Во-первых, я знаю, кто это. И я испытываю от этого что-то вроде боли. Потому что я должна уложить в своём сознании саму историю, смириться с абсолютным прошлым этой фотографии.

А вот фото где я не узнаю себя, хотя это я. Я не могу уложить в сознании все те годы, которые разделяют нас с ней (ведь я не могу до конца признать, что это я). Я знаю культурную основу этой фотографии: я сижу и слушаю сказку на пластинке. Фотограф застал меня врасплох, когда во мне приключалась сказка. И поэтому мой взгляд направлен хоть и на объектив, но он больше направлен внутрь в себя. Барт называет это удерживающим взглядом. И ещё я всё время цепляюсь в этой фотографии за одну мелочь: конфетка за правой щекой. И именно это позволяет этому фото существовать для меня.

"Camera lucida" Барта - это такая лирическая эссеистика, в которой Барту нет равных. Этот классик французской семиологии обращается здесь к своим излюбленным темам - философии восприятия, проступанию личного в общем.

В отличие от Сьюзен Зонтаг или Пьера Бурдье, Барта не интересует рассмотрение феномена в его социологическом или антропологическом аспекте. Барт равнодушен к историческим процессам, то, что находится в фокусе его внимания, - это личные наблюдения за собственной реакцией на культурный раздражитель. Барт разграничивает сферы воздействия фотографии как искусства на воспринимающего ее: это воздействие может проявляться через исторический, всеобщий контекст (Studium), когда фото интересует нас своим культурным и социальным бэкграундом, или путем личных ассоциаций (Punctum), когда некие детали фото находят свое соответствие в наших эмоциях, "ранят" нас. Именно второй аспект воздействия фотографии предсказуемо исследуется Бартом больше всего. Ибо он сосредоточен на том, что я бы назвала "сентиментальной ценностью" фото в ущерб ее ценности интеллектуальной.

Чувства, которые в нас пробуждают некоторые фотографии, глубоко волнуют нас, и это признак совершаемой внутри нас "работы скорби". Эмоции скорби и утраты - ключевые, идет ли речь об искусстве или личном опыте расставания, потери, иных драматических моментов жизни. Барт на личном примере показывает, как и почему срабатывает фотография в ее лирическом измерении, влияя на наше эстетическое восприятие, которое неразрывно связано с нашим внутренним опытом страдания.

Честность этого лирического монолога, неподдельность бартовской интонации породили много последователей и подражателей (из последнего прочитанного могу назвать эссе М.Степановой). И все-таки нужно быть Бартом, чтобы, не говоря ничего принципиально нового, не скатиться в банальность. Ролану Барту была свойственна тонкость и самобытность, в своих рассуждениях он всегда оставался самим собой. Лиричность подхода не позволяла ему скатиться в занудство Сартра. "Camera lucida", как и "Фрагменты речи влюбленного" - превосходная литература, которая не укладывается в узкие рамки исследования с налетом публицистики. Это всегда еще и обнажение сердца.

Для меня это оказалась очень странная книга, в которой тесно переплетены личные переживания – смерть матери, авторские впечатления от конкретных фотографий – и попытка объяснить, структурировать феномен Фотографии, создать философию Фотографии.

Даже не зная, что именно смерть матери подтолкнула Барта на написание Camera lucida, из текста книги становится явным, что это событие оказало на него колоссальное воздействие, а отношения автора с матерью были очень близкими и доверительными. Воспоминания о матери, теплота, с которой Барт говорит о ней, напомнили мне взаимоотношения Ромена Гари со своей матерью и написанная им впоследствии Обещание на рассвете . У Барта я также вижу стремление отдать дань память матери, увековечить Генриетту Барт и его любовь к ней.

В то же время заявленная тема никак не ущемлена, и Барт описывает свои впечатления от других, затронувших, «уколовших» его, фотографий. Рефлексия автора по-хорошему дотошная: он старается подобрать характеристики, максимально точно описывающие его состояние от увиденного, избегать неоднозначных формулировок, объяснить почему именно эта фотография резонирует с внутренним состоянием. Он говорит о том, что Punctum, то самое впечатление, которое делает какую-то фотографию особенной для человека, не обязательно происходит сразу, случается, что необходимо время, чтобы Punctum настиг человека.

Исследование Бартом Фотографии как явления, феномена, не менее интересно. Автор видит суть Фотографии в фиксации того, что что-то действительно происходило, «оно там было». Однако распространение Фотографии привело к тому, что часто она уже не производит яркого впечатления. В самом деле: число фотографий и фотографов постоянно растет, количество поступающей информации увеличивается, и уловить Punctum все труднее, так же, как и найти просто хорошую фотографию. Из этого автор резюмирует, что «изумление перед «это было» также скоро исчезнет. Оно уже исчезло». С этим нельзя не согласиться, а учитывая достижения науки и техники, приходится вдобавок констатировать и то, что изображенное на современной фотографии вовсе не обязательно там было в действительности.

Есть в Барте что-то такое такое бартовское - рекурсия, чьорд побери. То, что было просеяно на золотых жилах "Мифологий" было найдено и здесь, мелко, и по крупицам - истина никогда не дается глыбами.
Барт великолепен, впрочем, как и всегда.
Он всегда умел смотреть в глубь обыденных вещей, разглядывая все под микроскопом своего ясного сознания, и пусть порой его измышления предательски углублялись чуть ли не в руины метафизики, актуальность Camera lucida. Комментарий к фотографии оспаривать трудно, хотя бы исходя из неповторимости каждого труда Барта.
У всего примечательного и неповторимого есть свой импульс - и этим толчком к творению несомненно стала фотография матери французского философа. Вряд ли такое грустное событие, как смерть матери, внесло какие - то архитектонические сдвиги в творчестве Барта, но печать меланхолии все же порой проскальзывает в рассуждениях автора. Это горечь и видение новых реалий.
Если с импульсом сомнений вроде нет, то нервом Camera lucida, думаю, является титульная фотография смертника Льюиса Пейна как самая наглядная иллюстрация дихотомии studium и punctum, обозначенная в работе философа. Каждая фотография для него не просто отпечаток бытия, а пустая бездна безумия, без внутреннего содержания и жизни, запечатленные вне времени мертвецы.

Достоин восхищенья тот,
кто не подумает: «Жизнь быстротечна», —
при виде вспышки.
(Басё)

Ну почему эта книга не попала мне в руки пока я еще жила в Токио? Это не просто зарисовки о Японии, это все то, что ощущаешь находясь там, а выразить не можешь. Слов не хватает и ходишь ходишь ходишь, погружаюсь в иную культуру, пуская в ней корни, пока она пускает их в тебе. То, что в этой книге рассказано и расписано о стране восходящего солнца, не может претендовать на роль путеводителя или серьезного очерка о культуре и нравах. Это одновременно и краткие, и емкие пояснения, в чем именно восток отличается от запада. И Япония то интересует Барта именно в силу своей инаковости, непохожести на западный мир.

Как же хорошо, что эта книга попалась мне уже после возвращения в Россию. Это не просто глоток чистой воды. Барт словно вытащил меня с дивана и забросил в самый настоящий Токио. Вкус еды, глубина поклона, воздух, запах этого города, улицы без названий, по которым без помощи прохожих и не доберешься до цели, маленькие ресторанчики, где повар готовит еду прямо перед тобой, попутно рассказывая все последние новсти... не знаю, то ли дело в том, что я там жила и поэтому на своей шкуре ощутила, что такое Япония, то ли в особом умении Ролана Барта обращаться с языком, создавая до такой степени реальный образ.

Как бы то ни было, я занесла эту книгу в любимые и планирую возвращаться к ней всякий раз, когда захочется поскучать по Токио. Ах да, как же можно не упомянуть о великолепном языке Ролана Барта. Он и сложный, и простой, и запутанный, и перегруженный всевозможными фактами (в хорошем смысле слова). Так что, читать, читать и еще раз читать. А потом перечитывать, чтобы убедиться, что во второй раз книга откроется в новом свете.

Французский интеллектуал Ролан Барт как-то отправился в Японию и был очарован.
Но отнюдь не Японией. Не едой, не пейзажами, не архитектурой. Ко всей хрестоматийной экзотике он остался безразличен. Барта очаровала возможность иного.
То, что привлекает внимание в рассмотрении Востока, это не другие символы и не другая метафизика, не другая мудрость, пишет он, но – сама возможность отличия, изменения… Чудо существования совершенно иных символических систем.
Барт написал путевые зарисовки, каждая из которых – история его недоуменного восторга. Восторга любознательного инопланетянина.
Он описывает игральные автоматы, пищу, лишенную центра, города без адресов, пищебумажные лавки и восточное веко, но наиболее интересными мне кажутся его размышления по поводу столовых палочек, хокку и поклонов.

Палочки
Барт пишет, что палочки в любом употреблении, когда они переносят пищу в рот, когда они в руках повара разделывают (распутывают) рыбу или мясо, находя проемы в самой материи, – никогда не насилуют продукт. В каждом действии палочки большие и малые противоположны нашему ножу, вилке или другому железному хищнику. Они – столовый прибор, который отказывается резать, хватать, измельчать, протыкать. Благодаря палочкам пища перестает быть добычей, над которой совершается насилие, но превращается в гармонично преображенную субстанцию. Палочки так заботливо, по-матерински, будто в клюве, переносят пищу в рот, что наши столовые пики, ножи и вилы выглядят вооружением пигмея.

Хокку
Хокку Барт считает наиболее последовательным художественным воплощением дзенской борьбы с недоброкачественными и избыточными смыслами. Хокку, по Барту, – мощная практика, направленная на то, чтобы «остановить язык», «иссушить ту неудержимую болтовню, которой предается душа», «разорвать дурную бесконечность языка». Дело в том, что в нашем понимании, литературный образ – нагружен смыслом. Он всегда должен быть символом чего-то. Он дает возможность бесконечных интерпретаций, увеличения числа смыслов. В результате – искажения реальности. Пренебрежение реальностью. Хокку останавливает смысл.
Хокку, говорит Барт, воспроизводит указательный жест маленького ребенка, говорящего: это! Или: так! Этот жест лишен смысловой опосредованности. Хокку подобно фотографической вспышке высвечивает фрагмент реальности. Однако фотоаппарат не заряжен пленкой:
«Дует зимний ветер
Мерцают
Кошачьи глаза».

Поклоны
В этой части Барт говорит о вежливости. О том, что к вежливости на Западе относятся с недоверием, видя в ней чопорность и даже лицемерие. Тогда как неформальные отношения почитаются лучшими. Западная «невежливость», говорит Барт, основана на нашей особенной мифологии личности, в которой западный человек считается раздвоенным, составленным из «внешнего» – социального, искусственного, фальшивого, неподлинного, и «внутреннего» – личного, настоящего. Согласно этой схеме, для подлинного общения равных перед богом людей социальное измерение личности должно быть преодолено. Быть невежливым – значит быть правдивым – вот логика западной морали. Свое приветствие мы пытаемся сделать более спонтанным, избавленным от социальных кодов. Мы хотим «открыться». Восточная вежливость кажется нам слишком почтительной, унизительной для личности, заискивающей. Из-за нашей мифологии личности мы понимаем ее ошибочно, тогда как эта другая вежливость есть своего рода упражнение в пустоте. Два тела склоняются очень низко друг перед другом, тщательно соблюдая установленный угол поклона. Здесь приветствие освобождается от унижения или гордыни, так как оно в буквальном смысле не адресовано никому, это знак обходительности между двумя персональными закрытыми империями.

Персональные империи
Известный востоковед В.В. Малявин на одной из своих недавних лекций обмолвился, что не хочет возвращаться жить в Россию. Уже пятнадцать лет он преподает на Тайване, заезжая на родину лишь во время каникул. Почему? Слова Малявина были поразительно не похожи на привычную эмигрантскую аргументацию. Он сказал, что Россия забирает у него слишком много психологической энергии. В России люди чрезмерно душевны, дружеский разговор вынуждает тебя обнажать душу, каждый встречный обязательно расскажет тебе о проблемах, радостях, посвятит в свои экзистенциальные метания и потребует сочувствия. Это утомляет, говорит Малявин, это ослабляет творческую потенцию. На Востоке подобная проблема снимается. Межличностное общение – это только условность, отыгрывание социальной роли и работа.

Еще на филфаке однажды я делала доклад про японскую поэзию. Среди прочих источников я наткнулась на эссе Ролана Барта о поэзии хайку, мне запомнились его нетривиальный взгляд и ловко сформулированные мысли. Много позже я узнала, что эссе входило в сборник «Империя знаков», который Барт издал после поездки в Японию.
⠀
Разумеется, я решила, что просто обязана прочесть сборник целиком. Ну вот, теперь, наконец, прочла. Не могу сказать, что это было зря, но эссе о хайку так и осталось тем единственным, что мне было действительно интересно читать в этом сборнике.
⠀
«Империю знаков» стоит прочесть целиком, только если вы очень любите Ролана Барта, структурализм и семиотику. Барт смотрит на мир, как на текст, написанный вербальными и невербальными знаками, трактует все в терминах означающего и означаемого, и вообще пишет довольно плотно и путано. Сами понимаете, при таком подходе в эссе почти ничего не остается от фактуры страны, ничего, что ожидаешь увидеть в обычных путевых заметках.
⠀
Глубина поклона при приветствии, расчерченный граблями песок в саду, выражение лица кукловода в спектакле бунраку, динамика жеста игроков в автоматы пашинко — словом, любое наблюдение становится для Барта отправной точкой для сложных семиотических построений. Мне кажется, Барт даже не пытается понять, что эти жесты, слова, ритуалы значат для самих японцев, вместо этого Барт объявляет знаки чужой культуры «пустыми», и на этом основании строит свою сложную конструкцию.
⠀

Именно в Японии — из всех стран, в которых автору довелось побывать, он нашёл такую работу знака, которая ближе всего его убеждениям и представлениям, или, если угодно, дальше всего от того отвращения, возмущения и протеста, которые вызывает в нем западная семиократия. Японский знак крепок: удивительным образом упорядоченный, выстроенный, взвешенный, никогда не натурализованный и не рационализированный. Японский знак пуст: его означаемое ускользает — никакого бога, истины или морали скрытых за этими означающими.

⠀
Не уверена, что японцы согласились бы с тем, что за знаками их культуры нет ни бога, ни морали, ни истины.
⠀
Тексты Барта меня порядком измучали, так что советовать эту книгу никому не решусь. Вряд ли она станет приятным попутчиком в путешествии по Японии, если только вы не большой любитель Барта, структурализма и семиотики. Не со всяким сборником эссе мне удается поймать нужное настроение, с Бартом, увы, не удалось.
⠀
Расскажите, читали что-нибудь у Барта? Балуетесь на досуге трудами по семиотике?
-----

Автор никогда и ни в каком смысле не стремился фотографировать Японию. Скорее наоборот: сама Япония освещала его множеством вспышек; или, еще лучше: Япония принудила его к письму.

Япония глазами француза. Восток глазами западного человека. Мир перевернутый, перекроенный, иной. Восхищение смешанное с непониманием. Записки путешественника. Это интересно, любопытно, неожиданно. Это не просто взгляд на Японию, это взгляд сравнительный, отталкивающийся от совершенно иных стереотипов. Тот самый случай, когда встретились противоположности.

Записки путешественника - всегда интересны, при условии, что интересен сам путешественник. "империя знаков" интересна. Да, мне, наверно, чего-то не хватило. Мало было Японии, но скорее оттого, что сама книга очень коротка. Никаких претензий к стилю - наброски, заметки, не всегда связанные между собой, языку автора, содержанию у меня нет.

Ну и напоследок, то что я всегда знала про любой город, с которым приходилось мне знакомиться в качестве туриста, но не могла выразить словами:

Этот город может быть познан лишь этнографически: в нем надо ориентироваться не посредством книги или адреса, но ходьбой, взглядом, привычкой и опытом

Спасибо Ролану Барту.