Пролог

Канал “Новости Цивилизации” перестал вещать несколько дней назад. Последнее, что я увидела на экране – улыбающийся ведущий с неестественно белыми зубами уверял, что ситуация стабилизируется. Однако потом в кадр ворвалась толпа мертвецов, послышались крики и экран погас. Навсегда. Прямой эфир перестал быть прямым. Символично.

Теперь мы сами стали участниками плохого, заезженного фильма. Да, того самого, что крутят в три часа ночи по третьесортному каналу, до которого тебе нет никакого дела и вряд ли будет. Сюжет до неприличия прост: трое уцелевших – сводные братья и я – заперлись в заброшенной хижине, пьем последнюю воду из бутылки и притворяемся, что все еще семья, что мы все еще Элли, Марк и Лео, а не три клочка плоти, отчаянно цепляющихся за иллюзию того, что скоро все будет хорошо.

Воздух в доме густой и тяжелый. В нем смешался запах мужского пота, пыли на забитых досками книгах и сладковатого, тошнотворного душка, что приносит ветер с улицы. Этот неприятный запах въелся в стены, в шторы, в кожу. Он – дыхание нового мира. А по ночам тишину разрывает не лай собак, а тот самый мерзкий, влажный хруст, что доносится со стороны улицы. Иногда к нему присоединяется протяжный, булькающий стон. Они не молчат. Они постоянно напоминают о себе. И самое главное – они не знают, что в доме есть люди. По крайней мере, пока не знают.

Они – моя главная надежда и самая большая проблема, мой щит и моя тюрьма. Марк, с его обрезом и взглядом ледника, в котором читается безразличный приговор всему человеческому роду. Он не говорит, он издает приказы. Его мир сузился до четырех стен, патронов и нас. Иногда он смотрит на меня, и я чувствую себя последней банкой тушенки в разграбленном супермаркете. Взгляд у него голодный, но не животный – расчетливый. Он не думает о морали или грехе. Мораль сдохла вместе с тем ведущим, ее растерзали и съели. Он думает о ресурсах. Выживании. И я – часть его стратегии. Его паек. Его отвлечение. Последний признак того, что за этими стенами когда-то существовало что-то, помимо хаоса.

А Лео… Лео смотрит иначе. Как на последнюю уцелевшую книгу в сгоревшей библиотеке. Глядит на меня с обреченным, почти религиозным благоговением. Он все еще верит, что где-то там, за горами трупов, остались правила, логика, смысл. Он пытается вести дневник, записывать даты, строить планы. Но я вижу, как эта вера тает с каждым закатом, как лед под мартовским солнцем. И под ней обнажается та же голая, дрожащая потребность – быть не одному. Прикоснуться. Убедиться, что другое тело все еще излучает тепло.

И я боюсь. Боюсь не их желания, а собственного. Боюсь того дня, когда мое собственное тело предаст меня и потянется к одному из них – не за защитой, а за забвением. Боюсь, что в попытке доказать, что я еще жива, я перестану быть Элли и стану просто телом, вещью, яблоком раздора между двумя сводными братьями. Стать вещью – вот самый страшный голод, который гложет изнутри.

Вчера вечером, когда снаружи еще не доносилось их мерзкое, нетерпеливое чавканье, Марк чистил свой обрез. Лампада, заправленная растительным маслом, отбрасывала гигантские, пляшущие тени на стены, украшенные семейными фотографиями чужой для нас семьи, чьи трупы, скорее всего, либо гниют на холодной почве либо шастают в поисках свежего мяса.

Его пальцы, пальцы Марка, грубые и уверенные, скользили по металлу и дереву с интимной нежностью. Я сидела, прижавшись коленями к подбородку, и смотрела на них. И представляла, как они будут скользить по моей коже. Не от страсти. Не от любви. А чтобы просто доказать ей, этой коже, что она еще жива. Что нервы еще оголены и способны чувствовать что-то, кроме всепоглощающего страха. Чтобы услышать не хрип мертвецов за окном, а собственный стон.

А Лео сидел в углу, в кресле бывших владельцем хижины, и смотрел на нас обоих. И в его взгляде я прочла не ревность, а молчаливое, всепонимающее отчаяние. Он видел ту же картину, что и я: трое уже взрослых людей, играющих в семью, пока за дверью шастает нечто, для чего нет слов. Он понимал, что мы все уже в какой-то мере мертвы. Мы просто еще не легли в землю и не встали, чтобы присоединиться к шествию.

Сводные братья. Раньше это сложное, неудобное слово значило общих родителей, неловкие объединенные праздники, дележ наследства и тихую, вежливую неприязнь за обеденным столом. Теперь оно значит, что в конце света, среди вороха чужих трупов и сломанных идеалов, у меня есть двое мужчин, с которыми меня связывает все – общая крыша над головой, общая судьба, общий ужас – кроме крови.

И я жду. Лежа ночью на тонком матраце, прислушиваясь к их дыханию – порывистому у Марка, ровному у Лео, – я жду. Жду, когда один из них станет достаточно голодным. Не для тушенки. Для меня. Жду, когда тишину разорвет не выстрел и не стук в дверь, а шорох шагов, направляющихся к моей постели. Жду, когда последний запрет падет, и мы, наконец, признаемся себе в том, кто мы есть на самом деле – не семья, а просто мужчина и женщина. И еще один мужчина.

Потому что я поняла главное: в мире, который кончился, последний грех – это последнее, что напоминает тебе о том, что ты когда-то был человеком. Что у тебя есть плоть, которая может хотеть. И душа, которую все еще можно запятнать.

Глава 1. Пыль на семейных фотографиях

Тогда…

Дом моего отчима пахнет мебелью из IKEA и невысказанными претензиями. Запах свежего ламината не может перебить кисловатый дух старого одиночества. Мы собрались здесь, все трое, по указу свыше – то есть по звонку номинального главы семейства, который сказал: «Приезжайте, нужно обсудить будущее».

Будущее. Смешное слово, когда тебе двадцать один год , и твое главное будущее – это диплом, который не хочет писаться, и парень, который не хочет звонить.

Я приехала первой. Потому что живу ближе, и потому что мне нечем было заняться в своей съемной клетушке. Устроилась на диване в гостиной, том самом, кожаном, который долго и тщательно выбирала моя родная мать.

Затем пришел Лео. Я услышала скрип тормозов его старенького велосипеда, а через минуту – осторожные шаги в прихожей. Он всегда входил в этот дом, как в музей, – на цыпочках, боясь разбудить что-то спящее.

– Эм? – его голос, мягкий и немного неуверенный, донесся из коридора.

– В гостиной, – отозвалась я, не вставая.

Он появился в дверном проеме, снимая очки, чтобы протереть их от грибного дождика. Лео, мой сводный брат. Младше меня на год. Высокий, худощавый, с взглядом вечного аспиранта, который вот-вот найдет истину, но постоянно ее теряет. Привет, Фоксу Малдеру!

– Отец еще не приехал с работы? – спросил он, садясь в кресло напротив. Не на диван ко мне. Никогда на диван.

– Нет. Есть, наверное, дела поважнее у него, – Я не смогла скрыть язвительности в последних словах.

Лео вздохнул, но не стал спорить. Он никогда не спорил. Он анализировал. Спорил его брат, при котором я не посмела бы такое съязвить про ненаглядного отчима.

– Как диссер? – поинтересовалась я невзначай, чтобы заполнить тишину.

– Застрял на третьей главе. Кажется, вся мировая философия не в состоянии объяснить, почему люди так боятся быть счастливыми. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то острое, неакадемическое. Я отвела глаза.

В этот момент снаружи взревел мотоцикл. Рев оборвался резко, почти сердито. Мы обменялись взглядами. Приехал Марк.

Через секунду дверь распахнулась. В дом ворвался сквозняк, запах мокрого асфальта и энергии, которой было слишком много для этих вылизано-стерильных стен.

Марк. Еще один сводный братец. Старше меня на полтора года. Он вошел, не снимая тяжеленных ботинок, оставив на светлом полу грязные следы – свой персональный автограф. Его куртка была расстегнута, хотя на улице был октябрь. Он скинул ее на вешалку одним движением, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, потом по Лео.

– Ну что, философы, собрались? – Его голос был низким, слегка хрипловатым от ветра. Он прошел на кухню, не дожидаясь ответа. Мы услышали, как открывается холодильник.

– Он как будто все еще живет здесь, – тихо сказал Лео.

– Он так и живет. Везде, где появляется, – это его территория, – прошептала я в ответ. И почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого.

Марк вернулся, держа в руке банку колы, взял лишь себе, разумеется. Прислонился к косяку и взял нас обоих в оборот своего взгляда.

– И что, по его мнению, мы должны обсуждать? Завещание? – спросил он, отхлебнув из банки. Капля жидкости скатилась по его сильному подбородку. Я невольно проследила за ней взглядом. – Элли, кстати, давно мучает вопрос… твоя мамочка после ухода на облака, почему нам ничего не оставила, а все лишь тебе? Мы ее приняли в нашу семью… а она поступила как типичная женщина.

Слова обожгли, как пощечина. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Мама. Как он посмел…

– Марк, пожалуйста, – вздохнул Лео. – Не начинай.

– А что начинать? Мы трое людей, которых связал случайный брак наших родителей. У нас с ней нет общего прошлого. Нет общего будущего. Есть только этот… – он мотнул головой, указывая на комнату, – этот фасад. И мне интересно, сколько еще мы должны его полировать.

Он говорил грубо, но в его словах была горькая правда, от которой у меня свело желудок. Мы были случайным набором в паззле, который никак не складывался в картину. Как мне кажется, и Лео с Марком были чужды друг другу.

– Отец хочет, чтобы мы были семьей, – через силу сказала я, и мои собственные слова прозвучали фальшиво.

Марк усмехнулся. Его взгляд упал на меня, задержался. Он смотрел не как брат. Он смотрел как мужчина, который видит женщину. И в этом взгляде был вызов. И вопрос.

– Семья, – повторил он, растягивая слово. – Это когда ты знаешь, о чем другой молчит. Ты знаешь, о чем я молчу, Элли?

Комната вдруг стала очень тихой. Я слышала, как Лео замер в кресле. Слышала, как стучит мое сердце. Я не знала, что ответить. Потому что я догадывалась. И это было самое ужасное.

В этот момент на кухне зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук вырвал нас из этого напряженного пузыря. Лео вздрогнул. Марк не отрывал от меня глаз еще секунду, прежде чем медленно отпил еще глоток и пошел на кухню.

Я выдохнула, не осознавая, что пару мгновении назад задерживала дыхание.

– Он невыносим, – прошептал Лео, но в его голосе была не просто злость, а возможно… досада, что он не может быть таким же самоуверенным и делающим, говорящим все, что на уме, как его брат.

– Он… прав, – неожиданно для себя сказала я, глядя в пустоту. – Мы не семья. Мы просто люди, которых иногда сводит вместе нелепая случайность.

Лео хотел что-то сказать, но в этот момент с порога кухни раздался голос Марка. Но это был уже не тот, насмешливый голос. Он был плоский. Металлический.

– Включите новости. Сейчас же!

Лео схватил пульт. На экране телевизора, висевшего на стене, замелькали кадры. Улыбающийся ведущий уверял всех, что нет места панике… затем на него набросились какие-то люди. Тогда я еще думала, что это люди, а не что-то другое.

– Может, это пранк? – выдвинул свою версию Марк.

– Переключаем канал, – покачал головой Лео.

Бегущие люди. Дым. Нечеткая, трясущаяся съемка с мобильного, где что-то темное наваливалось на человека…

– …паника в центре города, власти призывают сохранять спокойствие и не выходить из домов… повторяем, это не учения…»

Голос диктора дрожал. У диктора дрожал голос. Потом и диктора не стало…

Я встала. Подошла к окну. Наша тихая улица была пуста. Но вдалеке, со стороны города, поднимался черный столб дыма. И еще… мне показалось, или я действительно слышала первые, далекие вопли?

Я обернулась. Марк стоял посреди гостиной, его лицо было каменной маской готовности. Лео замер с пультом в руке, его глаза были широко раскрыты за линзами очков.

В доме нашего отца, пахнущем мебелью и претензиями, тишина стала иной. Она стала тяжелой. Липкой. Она стала последней тишиной перед тем, как что-то громко, навсегда, хлопнет дверью.

– Теракт? Не пойму… – произнесла я.

Марк нахмурился, посмотрел на меня, а потом на Лео.

– Баррикадируем двери, окна, – сказал он просто. – Быстро!

И мир, тот старый, неудобный, но привычный мир, где мы были всего лишь сводными братом, братом и сестрой, – тихо разбился, как хрустальная ваза, которую никто из нас не любил, но которую все в глубине души боялись уронить.