Они репетировали месть.

Сыграли страсть.

Дисклаймер

Все события, персонажи и места, описанные в этом произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны и непреднамеренны.

ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Данное произведение содержит сцены, которые могут быть травмирующими для некоторых читателей:

Психологическое насилие;

Токсичные отношения с элементами психологической манипуляции;

Графичные описания самоповреждений;

Симптомы посттравматического стрессового расстройство (ПТСР) и диссоциативные состояния;

Употребление алкоголя, табака, упоминание наркотических веществ;

Сцены жестокости и эмоционального абьюза;

Нецензурная брань;

Откровенная сцена с участием дирижерской палочки;

Автор категорически не романтизирует и не пропагандирует описанные деструктивные модели поведения. Текст представляет собой художественное исследование психологических травм и их последствий.

Произведение предназначено исключительно для взрослой аудитории (18+). Читателям, имеющим личный опыт травмы или психологические особенности, рекомендуется соблюдать осторожность.

Мнения и действия персонажей не отражают точку зрения автора или издательства. Если вы столкнулись с подобными проблемами в реальной жизни, обратитесь за профессиональной помощью.

ПРОЛОГ

ПОСЛЕДНИЙ КАДР

Lana Del Rey – «Ride»

7 лет назад. За несколько часов до аварии.

Видеозапись от Сабрины, сестры Селены Вайс.

Тени плясали по стенам роскошного зала, цепляясь за позолоченные рамы картин и скользя по зеркальному паркету, словно невидимые пауки плели паутину из света и тьмы. За высокими окнами, обрамленными бархатными шторами цвета запекшейся крови, бушевала гроза, молнии рассекали небо, на миг освещая зал холодным синим светом, а раскаты грома сливались с далеким эхом рояля, будто сама природа аккомпанировала этому спектаклю. У инструмента, чья черная лакированная поверхность отражала вспышки света, стояла Сабрина. Ее атласное платье отливало бордовым, как свежий разрез на теле, а распущенные волосы казались живыми, шевелясь при каждом порыве ветра, проникавшего сквозь щели старинных рам.

На штативе перед ней тихо жужжал телефон, красная точка записи мерцала, как глаз циклопа.

– Если ты смотришь это, Селена… – ее голос звучал непривычно тихо, без привычной театральной звонкости. В нем слышалось только усталое спокойствие. –…значит, я не успела все объяснить лично. А твой муж уже начал свой «спектакль». Но у меня другой сценарий…

Она провела пальцами по крышке рояля, оставляя следы на полированной поверхности. Затем медленно, будто совершая священный ритуал, положила перед камерой маленькую темную флешку, холодную как хирургический скальпель, старинный перстень с перевернутой «V» и гравировкой «Veritas», и папку с документами, чьи острые углы оставляли крошечные порезы на ее тонкой коже.

– Ты примешь мою жизнь, а я – твою смерть, – Сабрина улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли радости. Только решимость. – Ты станешь мной, а я… ну, я просто исчезну. Как героиня из моих фильмов.

За ее спиной бархатные шторы внезапно взметнулись, словно невидимая рука рванула их в порыве ярости. В кадре мелькнула тень – высокая, нечеткая, с расплывчатыми контурами. Экран погас. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Затем всплыл скриншот последней переписки сестер-близнецов: «Прости. Но правда должна прозвучать только из твоих уст, Селена.»

ГЛАВА 1

БАБОЧКА В МИНОРЕ

Max Richter – «On the Nature of Daylight», Hania Rani – «Glass», Radiohead – «Pyramid Song», Nils Frahm – «Says», Portishead – «The Rip»

Для кого-то музыка – спасение, свет, отдушина в этом хаосе. Для других – яд, медленно разъедающий душу, правда, от которой не спрятаться.

Именно это и чувствовала Валери Вайс. Музыка стала ее проклятием. Не просто фоном жизни, а роковым эхом, преследующим с того самого вечера. Тогда в салоне автомобиля, сквозь шум и тихий треск радио, прозвучали слова матери из песни:

«Я всегда буду с тобой, ангел мой… Я всегда буду твоей вечно горящей звездой».

А через мгновение – ослепляющий свет фар, скрежет металла, удар.

И все. Больше не было «до». Только «после».

Когда Валери наконец удалось затолкнуть нахлынувшее воспоминание обратно в темный угол сознания, она медленно перевела взгляд на окно. За стеклом ночь раскинулась густой чернильной тушью, лишь редкие огни больничного парка мерцали, как забытые кем-то угольки.

Селена-Сабрина в это время с легким шорохом опустилась в кресло. Холодный свет экрана выхватил из полумрака ее лицо, когда она включила телефон. Губы дрогнули в едва уловимой гримасе – там, под последним постом Александры, бушевал именно тот ядовитый восторг, которого она и ожидала. Все шло как по нотам.

Валери между тем поймала в тетином взгляде что-то неуловимо знакомое. На мгновение перед ней будто возник призрак матери – та же глубина во взоре, тот же едва заметный тремор век. Сердце сжалось, но она резко оборвала этот мысленный поток, заполнив тягучую больничную тишину вопросом, который жгло изнутри:

– Почему после смерти Селены ты исчезла? Только деньги… Ни слова, ни объяснений.

Селена медленно подняла глаза. Хуже всего было именно это – смотреть в эти глаза, так похожие на ее собственные, и лгать. Лгать, притворяясь тетей, зная, что правда раздавит хрупкий мир дочери. Телефон с тихим щелчком лег на тумбу, когда она собралась с духом и ответила голосом Сабрины – чуть более высоким, чуть более резким, чем ее собственный:

– Горе… оно у всех разное. Ты зарывалась в книги с головой, как в бункер. А я… Мне нужны были чужие жизни, чужие слезы на экране. Только так я могла дышать. Только так боль становилась… не моей.

В палате снова повисла тишина, густая, как тот самый чернильный мрак за окном. В какой-то момент Валери снова взяла партитуру. Пожелтевшие страницы шуршали под дрожащими пальцами, а в горле стоял ком, который она с трудом сглотнула. Взгляд скользил по нотам, цепляясь за пометки на полях – резкие, угловатые, словно выцарапанные карандашом маэстро.

Тишина растянулась на несколько тягучих минут, прежде чем ее голос, хрупкий, как первый лед, разорвал молчание:

– В тот вечер… – она провела пальцем по пятому такту, оставив на бумаге едва заметную влажную тень, – за несколько часов до аварии мы с Мари и мамой репетировали Реквием по мечте.

Партитура в ее руках вдруг стала тяжелее.

– В пятом такте я ошиблась. Вместо ре – до. – Губы искривились в горькой полуулыбке. – Забавно, правда? Здесь… в этой партитуре… пятый такт заканчивается именно той нотой, которую я тогда сыграла неправильно.

Селена сжала кулак так, что ногти впились в ладони. Каждое ее дыхание было четко выверено, иначе – она сорвется, упадет на колени перед дочерью, заплетет эти черные пряди за ее ухо, как делала раньше, когда Валери, маленькая, засыпала за роялем…

– В школе искусств… – Валери оторвала взгляд от нот, не видя, как тетю передергивает при этих словах, – когда я впервые сыграла первый такт, вспомнила… Мама однажды что-то прятала. Под крышку нашего рояля. Какую-то папку.

Селена замерла. Воздух в палате вдруг стал густым, как сироп. Она ловила каждое движение дочери – дрожь ресниц, нервный вздох, едва заметное подрагивание пальцев на нотах – словно перед ней была не партитура, а карта минного поля ее прошлого.

– Как думаешь… – Валери медленно подняла глаза, и ее взгляд, тяжелый от невысказанных вопросов, уперся в тетю, – что могло быть в той папке?

ГорлоСелены сжалось. Каждое слово правды горело на языке, но Сабрина лишь равнодушно пожала плечами, искусно изобразив на лице легкую задумчивость. Валери изучающе всматривалась в черты «тети» – эту игру в неведение, этот тщательно выстроенный образ.

И вдруг – золотая вспышка на бледно-розовой блузке. Цепочка. С кулоном в виде бабочки, чьи тонкие крылья дрожали при каждом вдохе Селены. Валери узнала ее мгновенно. Тот самый подарок на день рождения – хрупкое золотое создание, так похожее на саму Сабрину.Настоящую Сабрину. Ту, что порхала между людьми, оставляя за собой шлейф смеха, ту, чьи шутки могли разогнать даже самую черную тоску. Бабочку в человеческом обличье – яркую, блистательную, невесомую… А теперь был лишь холодный металл на груди у женщины, которая притворялась ею.

– Если бы сейчас вместо тебя сидела мама… – голос Валери дрогнул, словно струна, перетянутая до предела, – знаешь, что бы я спросила у нее?

Селена почувствовала, как ледяные пальцы сжали ее сердце. Но маска Сабрины оставалась безупречной – лишь едва заметное движение век выдавало внутреннюю бурю.

– Я бы спросила… – Валери впилась ногтями в ладони, – почему она бросила меня в этом аду… а сестру забрала с собой.

Слова, острые как осколки стекла, вонзились Селене между ребер. Она едва сдержала вздох, когда дочь продолжила:

– Теперь, когда голос вернулся ко мне… знаешь, чего я боюсь больше всего? – Пауза повисла, густая, как предгрозовая мгла. – Стать твоей тенью… и получить нож в спину. От тебя, мама.

В тот же миг за окном разорвался оглушительный гром. Валери вздрогнула и резко села на кровати, сбрасывая с себя остатки сна. Взгляд метнулся к креслу – «тетя» спала, лицо мирное, будто невинное.

Пальцы сами потянулись к партитуре у ног. В тишине палаты вдруг отозвался голос Сабрины, словно призрак между тактов:

«Мертвые мстят громче живых, Вэл…»

Гром за окном отдался новым раскатом, и ноты на бумаге вдруг показались кроваво-красными.

ГЛАВА 2

Ария демонов

«Seven Devils» – Florence + The Machine, «Black No. 1 (Little Miss Scare-All)» – Type O Negative, «The Killing Moon» – Echo & The Bunnymen, «Lullaby» – The Cure

Утро в Геллосанде встретило город тревожным гулом. По всем новостным каналам, из радиоприемников, с экранов телефонов лилась одна и та же навязчивая тема: «Джека Леймана отравил Габриэль Рид?» Анонимный пост в соцсетях, будто искра в сухой траве, разгорелся в пожар – миллионы просмотров, репостов, сотни тысяч комментариев, шепот на улицах, взгляды, полные подозрения.

А сам Габриэль в это время сидел в душном помещении полицейского участка, где пахло старым кофе и пылью. Всего час назад он пил эспрессо на балконе своего особняка, наблюдая, как первые лучи солнца золотят океан Геллосанда. Теперь же его окружали голые серые стены, мерцающая лампа и бесстрастный детектив, упорно вбивавший вопросы, как гвозди в крышку гроба.

– Вы серьезно верите тому, что какой-то аноним написал обо мне в соцсетях? – голос Габриэля прозвучал резко, почти с вызовом.

Детектив даже не поднял глаз. Его пальцы скользили по клавиатуре ноутбука, где на экране плыли волны полиграфа – синие, ровные линии, прерываемые внезапными скачками.Ложь. Правда. Ложь.

– Господин Рид, не отвлекайтесь, – ответил он ледяным тоном. – В последние месяцы перед смертью маэстро Джека Леймана у вас были с ним конфликты?

Габриэль усмехнулся. Откинулся на спинку кресла, чувствуя, как холодный металл давит на лопатки. Его взгляд скользнул по серой стене, остановившись на зеркальном стекле, матовом и непроницаемом. За ним наверняка стоят люди. Смотрят. Судят.

Он даже не подозревал, что среди них была и Александра. Его жена. Та самая, чьи пальцы так нежно касались его плеч прошлой ночью. Та самая, чей голос сейчас молчал, пока ее пост разрывал его жизнь на части.

Она была анонимом.

А за окном, за стенами участка, город продолжал жить, шуметь, обсуждать. Уже решали его судьбу.

– О каких конфликтах может идти речь, – голос Габриэля дрогнул, впервые за весь допрос, – когда Джек был… – он сделал паузу, словно подбирая слова, – не просто другом, а кровным братом, которого у меня никогда не было?

Волны на полиграфе взметнулись в хаотичном танце, линии рвали график, как ножницы ткань. Детектив, не меняя выражения лица, медленно открыл потрепанную папку. Скрип кожаных переплетов прозвучал громче выстрела в гробовой тишине кабинета для допросов.

Фотография скользнула по столу, остановившись перед Габриэлем. 18-летний «Гленфиддик». Бутылка стояла под углом, будто застыла в падении. В мозгу Рида вспыхнула кинематографичная картина: его пальцы, сжимающие флакон с бесцветным порошком, дрожь в руках, когда он сыпал яд в бокал, пока Джек, смеясь, отвернулся к окну, отвечая на звонок…

– В особняке Леймана нашли разбитый хрустальный бокал, – детектив постучал ногтем по фото, – с остатками этого виски. – Его голос стал тише, опаснее. – Врачи ошиблись. Не инфаркт. Цианид.

Из второго конверта он извлек прозрачный пакет. Кожаные перчатки. Когда-то безупречные, теперь – с рваными швами и бурыми пятнами засохшей крови. Те самые, что Габриэль уронил у фонтана, когда, порезавшись о осколок вазы (проклятая небрежность!), спешил к машине, слыша за спиной хриплые предсмертные вопли Джека…

– Узнаете? – детектив бросил пакет на стол. Пластик шлепнулся, как тело в воду.

Габриэль медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния – только холодное любопытство, словно он рассматривал не улику против себя, а странное насекомое.

– В такую погоду? – он усмехнулся, откидываясь на спинку стула. – Октябрьский ветер – не сибирская зима, чтобы прятать руки. – Его пальцы сплелись в замок, безупречно чистые ногти блестели под люминесцентными лампами.

Они смотрели друг на друга через стол – один с ледяным спокойствием, другой с профессиональной отстраненностью. Но между ними витал призрак: окровавленный рот Джека, его пальцы, впившиеся в горло, и… эта улыбка. Та самая, с которой Габриэль наблюдал, как умирает его «брат».

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Лишь тихое жужжание камеры, ее красный глазок нервирующе мигал в углу, фиксируя каждую деталь. Воздух был густым от невысказанных обвинений, когда дверь с глухим стуком распахнулась.

Цокот каблуков по бетонному полу разрезал напряженную тишину. В проеме возникла женщина – черное пальто небрежно распахнуто, обнажая кроваво-алую блузу, будто вызов серым стенам участка. Габриэль непроизвольно замер, его пальцы сжали подлокотники кресла. На мгновение ему показалось… Но нет – каскад баклажаново-бордовых волос, чуть более резкие черты лица. Селена-близнец. Сабрина.

Она бросила на стол белую флешку, которая звеняще проехала по поверхности, остановившись перед детективом.

– Прежде чем обвинять господина Рида, – ее голос звучал как удар хлыста, – советую изучить записи с камер наблюдения. Все.

За зеркальным стеклом Александра едва сдержала улыбку. Внезапно перед ее глазами всплыло утро – терраса кафе, соленый бриз с океана, играющий в их бокалах с шампанским.

– Сначала спектакль, – шептала тогда Селена, обводя пальцем край бокала. Алый лак на ее ногтях казался каплями крови. – Ты добываешь компромат, а я… Я стану любовницей твоего мужа. Надеюсь, ты не против?

Александра в воспоминании медленно провела пальцем по своему бокалу, оставляя след на запотевшем стекле.

– Мы с Габриэлем давно не делим постель, – ее голос звучал медово-сладко, но глаза оставались холодными. – Но если понадобится сыграть ревнивую жену… О, поверь, я справлюсь блестяще.

Их смех тогда смешался с криками чаек, а бокалы, столкнувшись, запели хрустальным звоном.

– За нас!

Реальность вернулась резко, когда Александра моргнула, снова видя перед собой кабинет допроса. Селена (нет, Сабрина) стояла, положив руку на бедро, ее ногти – те же алые когти – постукивали по коже в нетерпеливом ритме. На столе флешка лежала как обвинение, как ключ, как… Спасение?

Габриэль поднял бровь, его глаза метнулись к зеркалу – он чувствовал, знал, что за ним кто-то есть. Игра началась.

Детектив медленно взял флешку, ощущая ее холодный металл под пальцами. Казалось, крошечный носитель весил тонну – столько в нем было скрыто лжи. Раздался щелчок, когда он вставил ее в ноутбук, звук, прозвучавший в тишине кабинета громче выстрела.

Экран вспыхнул синим светом, отбрасывая мертвенные блики на его каменное лицо. На видео плавно разворачивался двор Лейманов – идеально подделанная картинка, где из черного джипа выходил Валентин. Каждый кадр был отточен до совершенства, каждый пиксель лгал с безупречной убедительностью.

Губы детектива чуть дрогнули. Он знал правду. Знал, что несколько часов назад в его кабинете Александра, положив на стол толстый конверт, произнесла те самые слова:

– Я сделаю вас самым влиятельным детективом в городе… Если вы сохраните это между нами.

Ее голос тогда прозвучал как шепот соблазнителя, а конверт скользнул по полированной поверхности стола с мягким шуршанием, обещая больше, чем просто деньги – власть.

Сейчас же он поднял глаза на Габриэля. Взгляд их встретился – в одном холодное высокомерие, в другом – подавленная ярость.

– Вы свободны, господин Рид. Прошу прощения… Ошибка.

Фраза повисла в воздухе, горькая как пепел. Габриэль встал резким движением, срывая с себя датчики полиграфа. Провода упали на пол с глухим стуком, словно мертвые змеи.

– За следующую такую ошибку будешь мыть унитазы в самом грязном участке города, – бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. Каждое слово било точно в цель, оставляя на лице детектива едва заметную тень унижения.

За зеркальным стеклом Александра позволила себе тонкую улыбку. Ее план сработал безупречно. Конверт, поддельное видео, купленный детектив – все это было лишь первыми ходами в гораздо более сложной игре. А пока… Пока ее муж выходил на свободу, даже не подозревая, что его спасение – всего лишь часть чужого замысла.

Резкий стук каблуков эхом разносился по холодному коридору полицейского участка. Селена-Сабрина, развевающаяся словно алое знамя в своем пальто, почти бежала за стремительно удаляющейся фигурой Габриэля.

Он внезапно остановился у поворота, резко развернувшись – так резко, что Селена едва не врезалась в него. За окнами клубилась возбужденная толпа журналистов, их камеры и микрофоны, подобно щупальцам, жадно тянулись к зданию в ожидании сенсации.

– Зачем ты вернулась? – голос Габриэля был низким, насыщенным ядом. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда он впился взглядом в знакомые, но чужие черты лица.

Селена замерла, на мгновение приняв характерную позу Сабрины – легкий наклон головы, игриво приподнятая бровь, томный изгиб губ. Маска легла идеально.

– И это твое «спасибо»? – ее голос звучал как сладкий яд, а губы кривились в пародии на обиду. – Впрочем, ты не меняешься, Габи.

Каждое слово было уколом, тщательно рассчитанным.

– Я не просил тебя о помощи, – он бросил фразу сквозь зубы, а в глазах вспыхнули холодные искры гнева.

Селена медленно накрутила прядь своих баклажановых волос на палец, делая театральную паузу.

– Предпочитаешь тюрьму? – ее голос внезапно стал мягким, почти ласковым. – А кто тогда будет дирижировать твоими… симфониями в театре?

Последние слова она произнесла с намеренной двусмысленностью, позволяя им повиснуть в воздухе между ними, словно нотные знаки незаконченной мелодии.

За окном внезапно вспыхнули фотокамеры, осветив их лица мерцающим синим светом, когда на миг они застыли, как актеры на сцене перед кульминацией спектакля. Последовала тишина. Всего секунда, но она растянулась, как предсмертный вздох. Габриэль замер, его глаза, холодные и расчетливые, скользнули по ее лицу, выискивая слабость.

И тогда на лице расцвелаулыбка. Не теплая, не дружелюбная. Искривленная, почти неестественная, как будто мышцы лица на мгновение забыли, как изображать человеческие эмоции.

Он шагнул вперед, резко и агрессивно, нарушая границы. Горячее дыхание обожгло ее кожу, когда он наклонился к самому уху, губыпочти коснулись мочки.

– Ты правда думаешь, что я не знаю, ктоты?..