Посвящается моей матери, благодаря которой все стало возможным

Мы живем не только в этом мире, но и в тысяче других.

Ирна Филлипс, сериал «Другой мир»

Когда я думаю о мыльных операх,

Почему они так популярны,

Ответ прямо у меня под носом.

Группа Trashcan Sinatras, песня «Грошовые слезы» (Thrupenny Tears)

Глава 1
Звездочка упала – загадай желание

Вилка. Ножик. Ложка. Салфетка. В колечко.

Положить.

Ножик. Вилка. Ложка. Салфетка. В колечко.

Положить.

«Вариации на одну и ту же тему», – думала Старр, или Звездочка, Уэзерби, пока ее пальцы с накрашенными голубым лаком ноготками на автомате складывали стальные вилки-ложки, и мечтала оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Ее смена в закусочной «У Майка» началась сорок семь минут назад. Сейчас было тридцать две минуты седьмого, летнее утро четверга, ей оставалось еще семьдесят три раза впихнуть в колечко вилку, нож, ложку и салфетку, и только потом, не раньше, можно будет попросить Майка снова осчастливить ее – пустить обслуживать клиентов.

Вокруг кипела жизнь: скворчало масло в сковородах, позвякивали тарелки, переругивались на разных языках повара. Завсегдатаи флиртовали с официантками, а те шлепали подошвами по линолеуму, снуя между забитыми народом кабинками и столиками. В воздухе висел чад от подгорелых блинчиков, пахло яичницей, жареным беконом, размороженным соком, и все эти запахи оседали на белокурых кудряшках Старр.

Сам Майк, щеголяя подкрученными усами, притаился за кассой. Листал «Нью-Йорк пост» и время от времени окидывал зал внимательным взглядом.

Старр распихивала свои вилки-ложки у большой стойки, где лежали кофе, сахар и прочее, и ей было до скрежета зубовного скучно. По дороге на работу поезд остановился в тоннеле, она опоздала, а через одиннадцать минут после начала смены выругалась шепотом себе под нос, и клиент услышал (да ладно, разве «паршивец» – это ругательство?), потом умудрилась подать на столик номер двенадцать обычный бекон вместо канадского. Да, отвлеклась, у нее были на то причины, но в закусочной «У Майка» стоит трижды ошибиться, и тебя отправляют вставлять вилки-ложки в колечки, пока не сделаешь сотню штук. И никаких чаевых тут не светит.

– Чертовы канадцы, – бурчала Старр себе под нос. – Кому вообще нужен ваш идиотский бекон?

Старр оглянулась на Майка – да, дошел до спортивного раздела – и нащупала на стойке телефон. Лицо ее озарилось надеждой. Звонок пропустить нельзя. Может, это будет тот самый звонок, а ей надо как-то отсюда выбираться.

Но нет. И снова вилки-ложки. Чтобы было не так тоскливо, Старр оглядывала зал. Терезы опять нет на месте. Напарница сегодня все утро ходила зеленая, приняла несколько заказов, а потом сбежала в туалет. Старр считала минуты: если из-за своей утренней тошноты Тереза задержится еще чуток, Старр придется выйти к клиентам, хочет Майк того или нет.

Она вертела головой, и ее внимание вдруг привлек нарочито громкий зевок.

– Долго еще, Валентин?

– Терпение, mi compadre^[1].

Оба голоса мужские, но второй был очень мелодичным, и, когда Старр услышала его, ей на ум тут же пришли народные песни и бескрайние зеленые луга.

– Все разъяснится, но постепенно.

Обычную утреннюю какофонию Старр пропускала мимо ушей, как белый шум, но эти два голоса прошли сквозь привычные звуки, как горячий нож сквозь масло. Привстав на цыпочки, она заглянула за перегородку, чтобы посмотреть, кто находится в кабинке справа. Столик номер пять. Его обслуживала Тереза. Там сидели трое, перед ними стояла одна кружка с кофе, лежали кучкой изодранные салфетки, и эта кучка все росла.

– Это вовсе не каприз, – сказал тот, которого назвали Валентином.

Поджарый, невероятно бледный, с резко очерченным носом и угловатым лицом. Каштановые волнистые волосы, а на макушке торчат два больших вихра. Хотя при ближайшем рассмотрении они показались не совсем вихрами.

– События будут развиваться так стремительно, что даже пресыщенный жизнью старый помберо вроде тебя удивится, – продолжал Валентин. – Остается только дождаться Фиону.

«Помберо» – этого слова Старр никогда раньше не слышала. Шляпа какая-то?

– Она опаздывает, как обычно, – проворчал пресыщенный жизнью старый помберо, оглядывая зал. Его кожа напоминала сияющий обсидиан. – Если уж речь зашла про отсутствующих смертных, ты уверен, что та, на кого мы явились взглянуть, вообще сегодня здесь?

– Крис, за четыре сотни лет я ни разу тебя не подводил. – Валентин ущипнул друга за щеку и бросил на него игривый взгляд. – Расписание у нее не меняется.

Посыпались, словно снежинки, обрывки очередной салфетки – ее разодрала сидящая за столиком женщина. Она облизала пальцы, пригладила короткие блестящие волосы и одернула платье в горошек.

– А я все-таки надеюсь, что эта новенькая принесет пользу и задержится надолго, – заявила она, рассматривая свои острые ногти. Было в ней что-то кошачье: стройность и грация, прищуренные глаза; а вот четкий выговор напомнил Старр об экранизациях Джейн Остен. – Нам, писателям, всегда нужна свежатинка… для вдохновения.

Старр боялась сморгнуть вот уже целую минуту кряду, и в глаза ей словно песку насыпали. Жуть как сложно было оторваться от столика номер пять. Казалось, что сидевшие за ним люди цветные, а сама Старр и закусочная вокруг – черно-белые. Такие чудные, даже по меркам Нью-Йорка, но ей внезапно страшно захотелось проскользнуть в кабинку и, облокотившись о стол, слезно попроситься в их компанию. Чем бы они ни занимались, это точно лучше, чем работать у Майка.

Разумеется, стоит только дернуться, Майк тут же накинется на нее и вкатает еще штрафных. Может, придется целый год вилки-ложки раскладывать. Вздохнув, Старр вернулась к работе. Осталось шестьдесят девять. Вилка. Ножик. Ложка. Салфетка. В колечко…

– Как ты сказал, манго? – хохотнул пресыщенный жизнью старый помберо Крис.

И снова Старр сунула кончик носа за перегородку, не в силах удержаться. Валентин, посмеиваясь, кивнул. Может, эти чудаки из театра или даже из кино. Одна назвалась писательницей, а Валентин уж точно в костюме – эти острые штуки на голове. Наверняка из шоу-бизнеса.

– …и другие таланты, – как раз говорил он.

– В том числе и актерское мастерство, – подхватила женщина, постукивая по столу ногтями, которые больше напоминали когти. – Драма, да? Эстрада? Фарс? Лицедейство?

«Актерское мастерство!» Старр резко распрямилась, словно услышав стартовый выстрел. Поправила косынку, одернула форму, чуть приспустив декольте. Этот язык был ей хорошо знаком.

– Да где же эта поганая bruja?^[2] – прорычал Крис и вытащил из-за уха сигару, которой там совершенно определенно не было еще секунду назад. – Вот бы Форзац хоть раз уследил за ее расписанием!

Bruja – это по-испански. Что-то гадкое, но точного перевода Старр никак не могла вспомнить. «Это он про Терезу?» Может, они устали ждать и хотят сделать заказ. Нужно что-то предпринять.

– Думаешь, эта сумеет? Сдюжит? Справится? – спросила женщина в платье в горошек. – Ну хотя бы чуть лучше, чем наша… предыдущая?

Валентин вцепился в ложечку и завязал ее узлом. Старр вытаращила глаза.

– Эмма, подобное больше никогда не повторится.

– Потерять целую смертную – это, знаешь ли, моветон. – Крис, наклонившись, восхищенно уставился на завязанную узлом ложечку. Но стоило ему до нее дотронуться, как она тут же развязалась. – Власти Предержащие решили…

Старр удивленно приподняла брови. В шоу-бизнесе так иногда называли начальство: власти предержащие. Может, они снимают какой-нибудь сериал?

Донесшийся с кухни шум заглушил следующую реплику Криса.

– …протоколу, – услышала Старр голос Валентина. – И что-то не вижу, чтобы кто-нибудь из вас двоих пытался решить нашу общую проблему. Каждый день мы теряем публику. Арахна сообщает, что в сети о нас судачат на шестьдесят восемь процентов тише.

– А это плохо? – Эмма перестала барабанить по столу.

– Если показатели идут вниз, это всегда плохо, – пробурчал Крис. – Надо вверх.

– Нужны радикальные решения, – сказал Валентин. – Вот поэтому мы сегодня здесь.

Телефон на стойке перед Старр заплясал.

– По-настоящему радикальным решением было бы отпустить Фиону обратно на волю. – Голос Эммы походил на урчание крошечного моторчика. – У меня от нее усы вянут.

– Только благодаря Фионе Баллентайн у нас вообще еще осталась хоть какая-то публика. И о нас хоть как-то судачат, – отозвался Валентин.

– Ты вечно закрываешь глаза на ее дерьмишко, – заявил Крис. – И она этим пользуется.

Валентин сердито фыркнул.

– Мы не можем без нее, это не обсуждается. К тому же нам нужно больше актеров, а не меньше. Слишком долго никого нового не нанимали – уже тридцать лет как.

Телефон Старр продолжал трястись.

– Я могла бы посмотреть старые сценарии, – предложила Эмма, принимаясь за очередную салфетку. – Если бы Фил предоставил мне допуск. Там столько…

– Вот уж нет! – рявкнул Крис, и на филодендроне над его головой моментально засохли и слетели вниз шесть листочков. – Сценарии Джозефа трогать запрещено всю ближайшую вечность. Любого, кто на них покусится, Фил изжарит.

Телефон все трясся и трясся, и Старр наконец-то его схватила. «Директор по кастингу!» Тот самый звонок! Вчера ее прослушивали для рекламы дезодоранта, и закончилось прослушивание на хорошей ноте, если ее возьмут, там даже текст будет. Конечно, и деньги очень нужны, но еще важнее наконец-то продвинуть свою актерскую карьеру.

– Старр Уэзерби слушает, – прошептала она в трубку. Имя не настоящее, конечно, но кто же станет нанимать Саманту Уорникер? С таким имечком точно ничего не получится. А вот Старр, или Звездочку, Уэзерби ждет большое будущее. Теоретически.

Над столиком номер пять повисла тишина.

– Ах да, звонят из офиса Малькольма Андервуда, – спохватившись, прогнусавила женщина на том конце. – Мы решили поменять концепцию в рекламной кампании «Где, дружок, твой запашок?». Мистер Андервуд благодарит вас за потраченное время.

– А… – Старр почувствовала себя раздавленной, ничтожной. По всему выходило, что и Старр Уэзерби тоже никто нанимать не хочет. – А нет ли?..

Но гнусавая женщина уже повесила трубку.

Старр уставилась на телефон и часто-часто заморгала, чтобы не расплакаться. Ее окатило горячей волной стыда. «Нельзя плакать на работе», – уговаривала она себя, но нужно было как-то стравить пар. Старр схватила ложку и попыталась скрутить ее в узел, но безуспешно.

«Права была мама, – подумала она. – Она всегда говорила, что все мои таланты ограничиваются лифчиком».

Но мама ошибалась, Старр знала это наверняка. Выходить на сцену и становиться кем-то другим всегда было ее заветнейшей мечтой. Когда Старр было семь, она выучила несколько строчек из пьесы Шекспира и почувствовала, что ее словно подменили – или даже переместили: она превратилась в совершенно другого человека. Как будто нарядила собственную душу в другой костюм. Как же это было здорово. А потом дедушка ей похлопал, и аплодисменты довершили дело: аплодисменты – это выраженная вслух любовь.