Глава 1: «Сажа и Судьба»

Дождь шёл третий день подряд. Не тот весёлый, озорной дождик, что стучит по крышам, как пальцы по барабану, а тяжёлый, грязный, будто небо само плакало от стыда за то, что смотрит вниз – на Манчестер, на фабрики, на нас, рабов железа и пара.

Я – Джо Баклер. Двадцать восемь лет. Рабочий на текстильной фабрике лорда Эшфорда. Руки в мозолях, спина – будто её кто-то когда-то сломал и плохо склеил обратно. Жена – Мэри – умерла два года назад. От чахотки. Лежала на соломе, кашляла кровью, а я не мог купить ей даже мёду. Ребёнок – Томми – прожил шесть недель. Умер тихо, во сне. Я его так и не увидел живым – был на смене. Пришёл – а он уже холодный. Маленький, белый, как восковая фигурка. Его похоронили на общем кладбище, без имени, без креста. Просто ямка в земле – и всё.

Фабрика – мой дом. Не в смысле, где я живу. Живу я в бараке за углом, в комнате, которую делю с ещё тремя парнями. Нет окон. Нет двери – только занавеска из мешковины. Но фабрика – это место, где я провожу двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Где я становлюсь не человеком, а частью механизма. Где я – шестерёнка, винтик, рука, что тянет пряжу, чинит станок, затыкает дыры в системе, пока хозяева считают прибыль.

Сегодня – особенно тяжело.

Станок №7 опять сломался. Опять перегрелся. Опять я – виноват. Хотя я его чинил вчера. Но кто слушает рабочего? Кто спрашивает, почему станок греется? Кто заботится, что масло кончилось, что подшипники стёрлись в пыль?

– Баклер! – заорал надзиратель Харгривз, тыча пальцем мне в грудь. – Если к вечеру станок не заработает – ты спишь здесь. Без ужина. И без выходного.

Я кивнул. Что ещё делать? Спорить? Его кулак тяжелее моих слов. Да и слова мои – они давно выдохлись. Как угли в печке, что некому подбросить дров.

Я сел на корточки перед станком, открыл панель. Всё как всегда – грязь, пыль, ржавчина, запах горелого масла и пота. Мои пальцы, привыкшие к каждому винту, каждому шву, начали работать сами. Глаза – устали. Сердце – тоже. Но руки – нет. Они знают своё дело.

За окном – гудит город. Кареты, крики торговцев, лай собак, плач детей. А внутри – только стук, скрежет, шипение пара. И моё дыхание. Тяжёлое. Как будто я ношу на спине мешок с камнями.

– Эй, Джо, – шепнул мне Том, сосед по станку. – Слышал? Говорят, сегодня лорд Эшфорд приедет. Сам. С инспекцией.

Я фыркнул.

– Зачем ему сюда? Чтобы посмотреть, как мы мучаемся? У него, наверное, есть картины с изображением нищих – для украшения столовой.

Том засмеялся. Тихо. Страшно. Мы все давно забыли, как смеяться по-настоящему.

Но Том оказался прав.

Через час – грохот у ворот. Лязг цепей. Крики охраны. И – шаги. Медленные, уверенные, дорогие. Так ходят те, кто знает: земля под их ногами – их собственность.

Лорд Эшфорд вошёл в цех.

Высокий. Худой. Лицо – как вырезанное из мрамора: красивое, холодное, без единой трещинки сострадания. На нём – сюртук цвета вороньего крыла, с золотыми пуговицами. Перчатки – белые. Ботинки – блестят, будто их только что вылизали. Он не смотрел на нас. Смотрел – мимо. На станки. На потолок. На цифры в своей записной книжке.

– Производительность упала на семь процентов, – сказал он, не повышая голоса. Но все замерли. Даже станки, казалось, притихли. – Почему?

Надзиратель Харгривз подскочил, как загнанный пёс.

– Виноваты рабочие, милорд! Ленятся! Воруют время! Один даже спал у станка!

– Кто? – спросил лорд, наконец повернув голову. Его глаза – серые, как зимнее небо – скользнули по рядам.

– Я, милорд, – встал я. – Вчера работал двадцать часов подряд. Упал. На пять минут.

Лорд посмотрел на меня. Долго. Как на насекомое под стеклом.

– Имя?

– Джо Баклер.

– Баклер… – он что-то записал. – Тот, чья жена умерла от чахотки?

Я кивнул. Горло сжалось. Зачем он это знает? Откуда?

– Жаль, – сказал он. – Хорошая работница была. Шустрая.

Он сказал это так, будто речь шла о сломанной швейной игле.

Потом он прошёлся по цеху, задал ещё пару вопросов, кивнул и вышел. Не сказав больше ни слова. Ни «улучшайте», ни «наказывайте», ни «платите». Просто – ушёл. Как будто мы – не люди, а цифры в его бухгалтерской книге.

Но это было только начало.

К вечеру – бунт.

Не большой. Не революция. Просто – люди не выдержали. Кто-то крикнул: «Хлеба!» Кто-то – «Свободы!» Кто-то – «Смерти Эшфорду!» – и это уже было опасно.

Охрана бросилась в цех. Дубинки. Крики. Кровь на полу. Я стоял у станка, не зная, что делать. Бежать? Драться? Молиться?

Вдруг – рука схватила меня за воротник.

– Ты! – заорал Харгривз. – Иди со мной!

Он потащил меня к задней двери. Там – карета. Чёрная. Большая. С гербом Эшфорда на дверях.

– Что происходит? – спросил я.

– Заткнись и садись! – пихнул меня внутрь.

Внутри – уже сидели двое. Лорд Эшфорд. И ещё один – в парике, с лицом, как у хорька. Граф Дарвен, наверное. Я слышал о нём – учёный, изобретатель, друг короля. Тот, кто строит машины, от которых дрожит земля.

– А, Баклер, – сказал лорд, не глядя на меня. – Как раз вовремя.

– Зачем я здесь? – спросил я, чувствуя, как сердце колотится, как заячье.

– Ты – щит, – усмехнулся граф. – Живой щит. На случай, если эти… рабочие… решат бросить в нас камень. Или топор. Или себя.

Я не понял. Но спорить не стал. В углу кареты – ружьё. Два пистолета. И лицо лорда – холоднее стали.

Карета тронулась. Быстро. Очень быстро. Мы мчались по узким улочкам, потом – выехали за город. Дождь хлестал по окнам. Гром грохотал над головой. Я сидел, прижавшись к двери, чувствуя, как каждая кочка отдаётся в позвоночнике.

– Куда мы едем? – наконец спросил я.

– Туда, куда не ступала нога цивилизованного человека, – ответил граф, поправляя очки. – Туда, где начинается будущее. Или конец. В зависимости от того, кто первый доберётся.

– Что это значит?

– Это значит, – сказал лорд Эшфорд, впервые посмотрев на меня, – что ты, Баклер, сейчас станешь свидетелем того, за что тебя бы повесили, если бы ты кому-то рассказал.

Я промолчал. Что тут скажешь? Я – никто. Я – пыль. Я – инструмент. Сегодня – чиню станки. Завтра – прикрываю собой лордов от бунтовщиков. А послезавтра? Послезавтра, наверное, умру. Как Томми. Как Мэри. Тихо. Незаметно. Без креста.

Мы ехали часа два. Потом – остановились.

Вышли в лес. Густой, тёмный, мокрый. Ночь. Только молнии освещали деревья, будто кто-то щёлкал гигантской искрой.

– Сюда, – скомандовал граф.

Мы шли по тропе. Я – последним. За мной – охранник с ружьём. На всякий случай.

Впереди – поляна. Посреди – каменные арки. Три штуки. Высокие. Странной формы – не готические, не римские. Словно выросли из земли сами. На них – символы. Ни на одном языке, который я знаю. Но… красивые. Плавные. Живые.

– Врата, – прошептал граф. – Эфирные Врата.

– Что это? – спросил я.

– То, что изменит всё, – сказал лорд. – То, что сделает Англию – владычицей мира.

Они начали готовиться. Достали приборы. Медные шары. Провода. Стеклянные колбы с какой-то жидкостью, что светилась в темноте. Я стоял в стороне, чувствуя, как по спине ползёт холод. Не от дождя. От страха.

– Баклер! – позвал граф. – Стань сюда.

Он указал на центр арок.

– Зачем?

– Потому что ты – лишний, – сказал лорд. – И если что-то пойдёт не так – ты первый примешь удар.

Я пошёл. Что ещё делать? Бежать? Куда? В лес? Меня застрелят. Драться? Меня убьют. Я – пыль. Я – расходный материал.

Я встал под арками. Дождь стекал по лицу. Молния ударила рядом – земля дрогнула. Я закрыл глаза.

– Активировать! – крикнул граф.

Что-то загудело. Сначала тихо. Потом – громче. Воздух начал вибрировать. Как струна. Как колокол. Я почувствовал – не слухом, не кожей – а внутри. В костях. В крови. В сердце.

Свет.

Не молния. Не огонь. Свет – из ниоткуда. Из арок. Из земли. Из воздуха. Он обволакивал меня. Тёплый. Живой. Пахло… весной. И медом. И чем-то, чего я никогда не чувствовал. Чистотой? Свободой?

Я открыл глаза.

Врата – горели. Не огнём. Эфиром. Так назвал это граф. Сине-золотые волны. Танцующие. Поющие.

– Это… красиво, – прошептал я.

– Не смотри! – заорал лорд. – Отведи глаза!

Но было поздно.

Свет – взорвался.

Не в смысле – взрыв. А в смысле – раскрылся. Как цветок. Как крылья. Как дверь – в другой мир.

Я почувствовал – как земля уходит из-под ног. Как тело становится лёгким. Как мысли – путаются. Я видел – лица лордов. Испуганные. Взволнованные. Жадные. Я видел – охранника, который тянулся ко мне, чтобы схватить. Я видел – деревья, которые гнулись, как в урагане.

И – провал.

Тьма.

Тишина.

Покой.

Я проснулся.

Не сразу. Сначала – запах. Свежий. Травяной. Цветочный. Не фабричный дым. Не гнилая солома. Не пот и грязь.

Потом – звуки. Пение птиц. Шелест листьев. Далёкий смех.

Потом – ощущения. Трава под спиной. Мягкая. Тёплая. Солнце на лице. Настоящее. Не сквозь стекло фабричного окна.

Я открыл глаза.

Небо – голубое. Не серое. Не дымное. Голубое. Как на картинах, что висели в доме лорда. Я никогда не думал, что такое бывает вживую.

Я сел.

Вокруг – луг. Цветы. Бабочки. Деревья – высокие, зелёные, не ободранные, не обрезанные, не сожжённые.

В небе – что-то плыло.

Не облако.

Не птица.

Корабль.

Но не деревянный. Не с парусами. Лёгкий. Прозрачный. С оболочкой, как у мыльного пузыря. И внутри – люди. Смеются. Машут друг другу. Один – играет на скрипке. Музыка – долетает до меня. Лёгкая. Счастливая.

Я встал. Ноги дрожали. Голова – кружилась.

– Где я? – прошептал я.

– В Тартарии, – сказал голос.

Я обернулся.

Девушка. Лет двадцати. В длинном платье цвета утреннего неба. Волосы – тёмные, заплетённые в косу с цветами. Глаза – тёплые, как солнце. Улыбка – настоящая. Не такая, как у лордов – вежливая, холодная. А живая. Добрая.

– Кто ты? – спросил я.

– Айна, – ответила она. – Целительница. Я нашла тебя на опушке. Ты спал. Очень крепко.

– Тартария? – переспросил я. – Это… где?

– Это – дом, – сказала она, протягивая мне руку. – Добро пожаловать, чужеземец.

Я посмотрел на её руку. Чистую. Нежную. Без мозолей. Без шрамов.

Я посмотрел на свои руки. Грязные. Грубые. С трещинами.

Я посмотрел на небо. На корабль. На цветы.

И заплакал.

Не от страха. Не от боли.

От того, что впервые за много лет – я увидел красоту.

И она – не была мне запрещена.

—

Я не знал тогда, что это – только начало.

Что лорды – тоже здесь.

Что они – ненавидят это место.

Что местные – не рады мне.

Что я – в ловушке.

Между двумя мирами.

Между сажей – и эфиром.

Между прошлым – и будущим.

Между смертью – и жизнью.

Но в тот момент – я просто плакал.

И девушка Айна – обняла меня.

И сказала:

– Всё будет хорошо, Джо Баклер. Ты больше не один.

Я хотел ей поверить.

Но я уже знал – ничто хорошее не даётся просто так.

Особенно – человеку вроде меня.