Глава 1. Последний алхимик Эрденхолла

Ветер нёс пепел. Он сыпался с неба уже третью седмицу – мелкий, серый, съедающий краски. Горные склоны, некогда чёрные от базальта и зелёные от мхов, теперь походили на обсыпанные мукой трупы. Берен Огнебор стоял на пороге своей кузницы-лаборатории, втягивал ноздрями воздух и морщился: пепел отравлял всё, даже вечную мерзлоту его древней крови.

– Проклятые вулканы, – прохрипел он, сплёвывая вязкую слюну.

Вулканы не извергались уже двести лет. Пепел приносило с востока, из-за хребта Костяные Пальцы, где, по слухам, прорвало одну из Плачущих Скважин – дыру в мир, из которой сочилась сама плоть Хаоса. Берен не верил слухам. Он верил только огню.

Семьдесят три года он жил один в Эрденхолле. Когда-то здесь гудели плавильные печи дюжины гномьих кланов, эхом звенели молоты, а по подземным штольням сновали вагонетки с рудой. Теперь штольни обвалились, печи погасли, а из сородичей остался только он. И Вечный огонь.

Берен вернулся внутрь, тяжело ступая по каменным плитам, истёртым за тысячелетия. Суставы ныли – старый недуг всех гномов, кто слишком долго дышал парами ртути и жидкого камня. В главном зале, вырубленном в теле горы, было темно, если не считать багрового отблеска, что лился из расщелины в полу. Там, в глубине, на алтаре из обсидиана, горел он – Вечный огонь.

Берен подошёл к краю. Жар обдал лицо сухим зноем, но гном даже не поморщился. Языки пламени плясали не обычные – оранжевые или жёлтые. Они были белыми, с синими прожилками, и в их сердцевине угадывалось нечто твёрдое, похожее на расплавленный металл. Эфир. Остатки магии, которые Берен научился выпаривать из пепла, смешивать с кровью горных троллей и кварцевой пылью. Получалось топливо, способное гореть вечно. Почти вечно.

Берен опустился на колени, достал из-за пояса длинные щипцы и маленький тигель из жаростойкого стекла. Осторожно, стараясь не дышать, он зачерпнул немного белого пламени и перенёс в тигель. Пламя послушно перетекло, уменьшившись до размеров свечи. Теперь его хватит на несколько часов – чтобы вскипятить воду, осветить мастерскую или… или сделать новую порцию зелья от кашля, которое немного облегчало дыхание, когда пепел забивал лёгкие.

Работа алхимика не терпела суеты. Берен переместился к длинному каменному столу, заставленному ретортами, ступками и банками с ингредиентами. Некоторые банки были пусты уже много лет. «Пыльца Серебряного мха» – пусто. «Слёзы единорога» – пусто. «Кровь дракона» – пусто, хотя на самом дне ещё чернел засохший сгусток, но Берен берёг его на самый крайний случай. Драконов больше не было, как и единорогов, как и многого другого. Мир медленно умирал.

Он вздохнул и принялся толочь в ступке сушёные корни полыни, добавляя щепотку пепла и каплю эфира из тигля. Получалась бурая кашица – слабое подобие тех эликсиров, что варили его предки. Но выбора не было. Либо так, либо умереть от простуды, как подыхают люди.

Ступка мерно постукивала в такт его мыслям. Берен думал о том, сколько ещё протянет Вечный огонь. Запасы эфира в хранилищах таяли. Последнюю большую партию он выпарил три года назад, с тех пор только собирал остатки. Если огонь погаснет, Эрденхолл умрёт по-настоящему. Умрёт последний оплот гномьего рода в этих горах. И вместе с ним умрёт Берен – потому что без огня холод доберётся до его старых костей за одну ночь.

Стук прервал далёкий звук. Берен насторожился, приподняв косматую бровь. Звук повторился – это был стук камней, осыпающихся под чьими-то ногами. Кто-то шёл по тропе, ведущей к Эрденхоллу. Кто-то живой.

Берен отложил ступку, вытер руки о кожаный фартук и потянулся к топору, висевшему на стене. Топор был старый, но лезвие блестело – гном точил его каждое утро, по привычке, оставшейся с тех времён, когда в гости могли заявиться орки или тёмные эльфы. Сейчас орков почти не осталось, а эльфы… эльфы давно заперлись в своих стеклянных башнях и не совались в горы.

Шаги приближались. Не один человек, много. Берен насчитал не меньше десятка, а то и больше. Среди шагов слышались кашель, всхлипы, тяжёлое дыхание. Беженцы.

Он не ошибся. Когда тени появились в проёме входа (Берен давно снял ворота, некому было их охранять), он увидел толпу измождённых людей. Мужчины, женщины, дети. Одежда в лохмотьях, лица серые от пепла, глаза красные, опухшие. Несколько мужчин тащили на носилках тех, кто не мог идти. От толпы пахло потом, страхом и ещё чем-то сладковато-гнилостным – запахом болезни.

– Стойте, – сказал Берен негромко, но голос прозвучал как удар молота по наковальне. – Кто такие?

Передний, высокий мужчина с седой бородой и глубокими морщинами, шагнул вперёд и поклонился. Поклон вышел неуклюжим – видно, что человек не привык кланяться гномам.

– Господин, мы из долины Семи Ручьёв. Там… там чума. Чума теней. Мы единственные, кто успел уйти.

Чума теней. Берен слышал это название. Болезнь, что приходит с востока вместе с пеплом. Начинается с кашля, потом кожа сереет, и человек тает, словно тень на рассвете. Лекарства нет. Или почти нет.

– Зачем пришли? – спросил Берен, не опуская топора.

– Говорят, в горах живёт старый алхимик. Говорят, он варит зелья от любой хворобы. – Мужчина закашлялся, прикрывая рот рукавом. – Мы заплатим. У нас есть… есть что.

Он оглянулся на своих, и кто-то из женщин протянул тощий узелок. Там звякнуло серебро. Берен усмехнулся.

– Серебро мне не нужно. У меня его полно под ногами, только нагнись. А зелья… зелья я варю для себя. Для людей они не годятся.

– Но вы же гном! – воскликнул молодой парень из толпы. – Гномы славятся своим мастерством! Вы можете помочь!

Берен перевёл взгляд на парня. Тот был бледен, под глазами тени, и дышал с хрипом. Чума уже коснулась его.

– Могу, – медленно сказал Берен. – Но цена высока.

– Мы отдадим всё! – заговорили в толпе. – Всё, что есть!

– Мне не нужно ваше «всё». Мне нужен эфир. У вас есть эфир?

Люди замолчали, переглядываясь. Эфир. Для них это пустой звук. Они не алхимики, не маги. Они крестьяне, пастухи, ткачи. Откуда у них эфир?

– У нас нет, – тихо сказал седой. – Но мы… мы можем отработать. Мы будем чистить, носить воду, рубить дрова…

– Дрова у меня свои, – отрезал Берен. – А воду ношу я сам. Мне не нужны слуги. Мне нужен эфир, чтобы поддерживать огонь. Без огня я мёртв. А без меня мёртвы вы.

Он отвернулся и пошёл обратно к столу. Толпа осталась стоять у входа. Берен чувствовал их взгляды – испуганные, надеющиеся, отчаянные. Он знал, что поступил жестоко. Но жалость – роскошь, которую не может позволить себе тот, кто отвечает за последний огонь рода.

– Господин! – крикнула женщина. – У нас дети! У нас малыши! Они умрут!

Берен сжал зубы. Малыши. У него тоже когда-то были дети. Давно, ещё до Эпохи Пепла. Они погибли в войне с людьми, когда люди решили, что гномьи горы нужны им для добычи угля. Берен тогда поклялся, что больше никогда не поможет ни одному человеку. Но дети… дети не выбирают, кем родиться.

– Заткнись, – рявкнул он, не оборачиваясь. – Дай подумать.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает пламя в расщелине да как кашляют люди. Берен стоял, опершись руками о стол, и смотрел на пустые банки. Пыльца Серебряного мха. Слёзы единорога. Чего только нет. А есть пепел, полынь и немного эфира. Можно сварить что-то, что облегчит страдания, но не вылечит. Чума теней требует настоящей магии, а не поделок.

– Сколько вас? – спросил он, не оборачиваясь.

– Тринадцать, – ответил седой. – Было больше, но трое умерли по дороге.

– Останетесь здесь на ночь. Утром… утром решу. Не вздумайте лезть в мои припасы. Убью.

Он наконец обернулся и посмотрел на них тяжёлым взглядом. Люди жались друг к другу, боязливо озираясь на тёмные углы зала. Берен кивнул на дальнюю стену, где когда-то стояли скамьи для пирующих.

– Там можете лечь. Огонь не разводить. Воды дам.

Он прошёл мимо них, не глядя, к нише, где хранился бурдюк с водой из подземного источника. Протянул бурдюк седому. Тот принял с поклоном, и Берен заметил, как дрожат у него руки. Не от холода – от страха и слабости.

Ночью Берен не спал. Он сидел у своего стола и смотрел на тигель с остатками пламени. Пламя угасало, становилось всё меньше. Если он отдаст эфир на лекарство, огонь погаснет через неделю. Если не отдаст – люди умрут. А вместе с ними, возможно, умрёт и что-то в нём самом.

Он слышал, как они возятся в темноте, как кашляют, как шепчут молитвы своим богам. Боги молчали. Боги давно молчат, может, и они умерли.

Под утро, когда пепельный свет начал сочиться сквозь трещины в скале, Берен принял решение. Он встал, размял затёкшую спину и пошёл в глубь горы, туда, где раньше был схрон его предков. Тяжёлая каменная дверь, заваленная обломками, открылась после долгих усилий – петли заскрипели, точно кости мертвеца.

За дверью была тьма, густая и холодная. Берен зажёг факел от своего тигля и шагнул внутрь. Схрон оказался не пуст. Вдоль стен стояли ряды каменных саркофагов. В них спали его сородичи – те, кто не захотел умирать, а решил ждать лучших времён в магическом сне. Спали уже пятьсот лет. Берен знал, что они никогда не проснутся – эфир, поддерживающий их сон, давно иссяк, и под крышками саркофагов лишь прах и кости.

Но не это он искал. В дальнем конце зала, на постаменте из цельного кварца, стоял сундук. Кованое железо, ржавое, но крепкое. Берен подошёл, откинул крышку. Внутри лежали слитки золота, самоцветы, древние свитки… и три стеклянных флакона с мутноватой жидкостью, в которой плавали искорки света.

Эфир. Чистый, концентрированный эфир, собранный ещё в те времена, когда магия лилась рекой. Берен взял один флакон, взвесил на ладони. Этого хватило бы, чтобы поддерживать Вечный огонь целый год. Или чтобы вылечить тринадцать человек от чумы теней.

Он усмехнулся. Год жизни против тринадцати чужих жизней. Лёгкий выбор для того, кто помнит войну. Но гномы славятся не только упрямством, но и честью. Берен убрал флакон за пазуху, запер сундук и пошёл обратно.

Люди проснулись от его шагов. Они сидели на своих местах, бледные, испуганные, с надеждой глядя на гнома. Берен прошёл к столу, достал из-под него большую глиняную миску, налил туда воды из бурдюка. Потом вытащил флакон, откупорил и осторожно капнул три капли эфира. Жидкость зашипела, вода засветилась слабым голубым светом.

– Пейте по глотку, – сказал он. – Каждому. Детям меньше.

– Это… это вылечит нас? – спросил седой.

– Нет. Это даст вам силы дойти до следующего убежища. Чума останется, но не убьёт вас сегодня и завтра. А там… там ищите храмы, ищите магов. Может, кто-то сжалится.

Он протянул миску. Люди подходили по очереди, пили, крестились (кто-то творил другие знаки) и благодарили. Берен смотрел, как свет переливается в их глазах, как румянец возвращается на щеки, и думал о своём огне. Через неделю пламя станет совсем маленьким. Если за это время не найдётся новый эфир, всё кончится.

Когда последний человек отпил, в миске осталось на дне. Берен поднёс её к губам и выпил сам. Горьковатый привкус, тепло в груди. Он не болел чумой, но силы ему тоже нужны.

– Идите, – сказал он. – Идите на запад, к Великому тракту. Там, говорят, ещё есть города, куда не добрался пепел.

– А вы? – спросила женщина с ребёнком на руках. – Вы остаётесь?

– Я остаюсь. Здесь мой дом. Здесь мой огонь.

Они ушли. Берен стоял у входа и смотрел, как их фигуры исчезают в серой мгле. Потом вернулся в зал, подошёл к расселине и заглянул вниз. Пламя горело ровно, но Берен знал, что это ненадолго.

Он достал из-за пазухи флакон. Там осталось ещё много эфира. Можно вернуть его в схрон, можно продлить жизнь огню. А можно… можно попробовать сделать то, о чём говорили старые легенды – найти Плачущие Скважины и зачерпнуть магии прямо из источника. Безумная мысль. Смертельная. Но если огонь всё равно погаснет, какая разница?

Берен закупорил флакон, спрятал обратно и пошёл к столу – собирать инструменты. Путь на восток, к хребту Костяные Пальцы, долог и опасен. Но выбора не осталось. Он последний алхимик Эрденхолла, и пока он жив, огонь не погаснет. Даже если для этого придётся спуститься в самое пекло.

Пепел всё сыпался с неба, укрывая горы саваном.