Дизайнер обложки Ю. В. Гринько

Переводчик С. П. Маляров

Редактор С. П. Маляров

© Ральф Уолдо Эмерсон, 2025

© Ю. В. Гринько, дизайн обложки, 2025

© С. П. Маляров, перевод, 2025

ISBN 978-5-0067-0916-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Почему нужно читать эссе Эмерсона. Предисловие издателя и переводчика

В нашем быстротечном веке непросто найти книгу, которая не только увлекает силой мысли, но и подталкивает к переменам в самом себе. Эссе Ральфа Уолдо Эмерсона именно такие. Они пробуждают ум, возрождают жажду искать и сомневаться, не дают укрыться в привычных схемах. Этот мыслитель, которого почитают основателем американского трансцендентализма, писал так, что каждое его слово словно высекает искру из души читателя. Не случайно Эмерсон давно вошёл в мировой канон, ведь его тексты обращаются не к поверхностным интересам дня, а к самой сути – к воле человека быть самим собой и не пасовать перед обществом.

Удивительно, насколько его наблюдения о природе, обществе, личной свободе становятся всё актуальнее: ещё в XIX веке он призывал не терять «собственного я» в шуме толпы и не гнаться за ложными авторитетами. Сегодняшний мир перегружен информацией и чужими советами, и эта мудрость звучит с новой силой. Человек, который возьмётся серьёзно читать и обдумывать эссе Эмерсона, сразу почувствует перемену: перестанет бездумно принимать чужое мнение, обнаружит в самом себе скрытые резервы и начнёт видеть больше, чем прежде. Эти тексты не читаются набегу; их хочется смаковать, перечитывать, конспектировать – ведь в каждом абзаце кроется искра, которую можно раздувать в пламя собственной мысли.

Имя Эмерсона стало классикой не из-за формального признания, а потому что его идеи словно входят в привычный нам мир и незаметно перестраивают наши взгляды изнутри. Он уверенно говорит о свободе духа и внутренней дисциплине, о силе индивидуальности и общих для всех людей законах Вселенной. Это сочетание романтической дерзости и практичной зоркости удивляет и побуждает к действию. С годами эссе Эмерсона не «стареют», а напротив, обретают ещё более свежий аромат – ведь вокруг много суеты, а он говорит: «Слушай свой внутренний голос и твори с верой».

С. П. Маляров постарался передать в этом переводе живую энергию Эмерсона, его ясность и жгучую интонацию. Словно слышишь, как он сам говорит: «Снимите покровы, распахните окна ума!». Приглашаем читателей открыть эти страницы и погрузиться в мир, где каждая фраза ведёт к большим вопросам и не менее большим ответам. Возьмите эти тексты как беседу с мудрым учителем, который не даёт готовых «рецептов», но указывает дорогу к подлинной самостоятельности мысли. И тогда непременно почувствуете, что чтение и рефлексия над эссе Эмерсона становятся не просто занятием для досуга, а шагом к новому этапу вашего собственного интеллектуального развития.

Том первый (1841)

ИСТОРИЯ

«Нет величия, нет малости

Для души, что всё творит:

Где бы ни явилась, всё там и будет,

И повсюду путь ей открыт.

Мир – её достояние,

Семизвёздье и солнечный год,

Слава Цезаря и разум Платона,

Сердце Христа и стих Шекспира»

Есть единый Разум, общий всем смертным. Каждый человек – проводник этого Разума и имеет долю во всей его полноте. Тот, кого допустили к праву Разума, становится свободным гражданином необъятных владений мысли. Он способен постичь то, о чём размышлял Платон; ощутить то, что ощущал праведник; понять любой опыт, выпавший когда-либо на долю любому человеку. Тот, кому открыт доступ к этому вселенскому Разуму, причастен всему, что свершилось или свершится, ведь только он воистину правит миром.

История – это летопись дел этого единого Разума, а весь ход времён раскрывает его гений. Человека нельзя объяснить ничем меньшим, чем всем ходом его истории. Без суеты и без устали от начала времён душа движется вперёд, воплощая каждую свою способность, каждую мысль, каждое чувство в соответствующих событиях. Но мысль всегда предшествует факту. Всё, что случается в истории, заранее живёт в Разуме как закон. И в каждый момент обстоятельства выводят вперёд один такой закон, ведь природе не дано действовать сразу всеми силами. Человек вмещает в себе целую энциклопедию фактов. В одном жёлуде заложено рождение тысячи лесов; Египет, Греция, Рим, Галлия, Британия, Америка уже были «свёрнуты» в первом человеке. Эпоха сменяет эпоху: лагерь, царство, империя, республика, демократия – всё это лишь проявление его многогранного духа в таком же многообразном мире.

Этот человеческий Разум создал историю, и ему же надлежит её прочитать. Сфинкс должна сама разгадать свою загадку. Если вся история заключена в одном человеке, значит, понять её можно на основе личного опыта. Между нашими часами жизни и целыми столетиями тянется невидимая связь. Точно так же как воздух, которым я дышу, исходит из неисчерпаемых кладовых природы, а свет на моей странице – дар далёкой звезды, как равновесие центробежной и центростремительной сил держит меня на ногах, – так и века должны просветить часы, а часы, в свою очередь, пролить свет на века. Каждый человек – ещё одно воплощение всеобщего Разума. Все его свойства заключены в нём самом. И каждое новое событие в его личном опыте бросает сияние на то, что совершали большие сообщества людей, а поворотные моменты его судьбы отзываются в великих потрясениях целых народов. Любая революция родилась сперва как мысль в чьём-то уме; и когда кто-то другой вдруг приходит к той же мысли, он находит ключ к целой эпохе. Любая реформа когда-то была частным мнением, и когда оно снова станет чьим-то частным мнением, оно и решит задачу своего времени. Чтобы некое историческое событие стало для меня понятным и заслуживающим доверия, оно должно в чём-то соответствовать мне самому. Читая, мы должны становиться греками, римлянами, турками, священниками и королями, мучениками и палачами – соотносить их образы с нашим сокровенным опытом; иначе мы не постигнем подлинной сути. Всё, что пережил Аздрубал или Чезаре Борджа, лишь отражает способности человеческого разума к возвышенным деяниям и падениям – так же, как наши собственные. Любой новый закон или политическое движение имеют значение и для вас. Подойдите к каждой их «скрижали» и скажите: «Под этой личиной пряталась моя собственная, изменчивая природа». Так мы выходим за пределы нашего слишком узкого взгляда на самих себя, и наши деяния обретают верную перспективу. Подобно тому как краб, козёл, скорпион, весы или кувшин смотрятся менее жалкими, когда они – лишь знаки Зодиака, так и я могу взглянуть на собственные пороки беспристрастно, видя их в далёких фигурах Соломона, Алкивиада или Катилины.

Ведь именно вселенская природа придаёт ценность отдельным людям и вещам. Жизнь человека, вмещающая в себя эту природу, полна тайны и неприкосновенна; мы обносим её узаконенными запретами и наказаниями. Отсюда все наши законы черпают свои последние основания, все в большей или меньшей мере выражают веления этой высшей беспредельной сущности. Собственность – тоже порождение души, она соотносится с великими духовными истинами, и, по неосознанной интуиции, мы ревностно охраняем её мечами и сводами законов, выстраиваем хитроумные и громоздкие конструкции. Смутная догадка об этой связи освещает наш день: это главный аргумент в пользу образования, справедливости, милосердия, основа дружбы и любви, и всех проявлений самоотвержения и величия, возникающих из опоры на собственные силы. Любопытно, что невольно мы всегда читаем, ощущая себя существами высшими. Когда мы обращаемся к мировой истории, к творцам слова, к рассказчикам – в самых величественных описаниях дворцов жрецов и императоров, в торжестве человеческой воли или гения, – они нигде не отвергают нас, не заставляют чувствовать себя чужаками, будто всё это для «более достойных». Напротив: в самых блистательных подъёмах мы особенно близки к происходящему. Всё, что Шекспир говорит о короле, чувствует справедливым и тот мальчишка, что читает в уголке. Мы сопереживаем великим мгновениям истории, великим открытиям, отчаянной борьбе, расцвету народов, – потому что там ради нас установился закон, там прочёсывали моря и искали земли, там наносили решающий удар за нас или так, как мы бы сами поступили или одобрили.

Мы столь же живо интересуемся и положением человека, и его характером. Мы чтим богачей за внешнюю свободу, силу и изящество – качества, которые нам кажутся истинно человеческими, свойственными и нам тоже. Всё, что стоики, восточные мудрецы или современные эссеисты говорят о человеке мудром, – лишь обрисовывает каждому читателю образ его сокровенного «я», описывает его ещё не достигнутое, но достижимое совершенство. Вся мировая литература рисует образ мудреца. Книги, памятники, картины, разговоры – это портреты, в которых он узнаёт черты, которые взращивает в себе. И молчащий, и красноречивый хвалят и обращаются к нему, а он на каждом шагу ловит намёки на свою личную связь с ними. Настоящему искателю не нужно ждать специальных похвал и намёков в чьей-то речи. Он слышит не похвалу себе, а нечто более отрадное – восхищение тем характером, к которому он стремится; слышит это в любом слове о человеческом достоинстве, более того, в каждом факте, в любой мелочи – в журчании реки, в шелесте хлебов. Похвала глядит на него и почтительно склоняется к нему из безмолвной природы, из гор и сияния небес.

Эти подсказки, словно донесённые ветром из тьмы сна и ночи, мы должны уметь использовать при дневном свете. Настоящий ученик истории читает её деятельно, а не пассивно; он считает собственную жизнь главным текстом, а книги – лишь комментариями к ней. И, принуждённый к такому восприятию, он услышит прорицания музы истории, каких не услышать тому, кто не почитает самого себя. Я не жду, что человек правильно поймёт историю, если он думает, будто в былые эпохи, когда вершились великие дела, было что-то более значимое, чем то, что мы совершаем ныне.

Весь мир существует, чтобы воспитывать каждого из нас. Не было ещё такого века или общественного строя, способа действий, где не находилось бы отражения нашей собственной жизни. Всё удивительным образом кратко пересказывает само себя и дарует свою суть человеку. Он должен понять, что способен прожить у себя на родине всю мировую историю – в собственной душе. Он обязан твёрдо стоять на месте, не позволяя пугать себя ни царям, ни империям, помнить, что он сам выше любой географии и любого земного правления. Он должен сместить привычную точку зрения с Рима, Афин и Лондона на самого себя – и не предавать свою убеждённость, что именно он, в сущности, и есть подлинный суд. Если Англии или Египту есть что ему сказать, он выслушает их; нет – пусть умолкнут навсегда. Ему надо достичь высоты, откуда открывается скрытый смысл фактов, где сливаются поэзия и летопись. Сам ум, сама задумка природы выдают себя в том, как мы применяем уроки истории. Время обращает твёрдые, резкие очертания фактов в сияющий эфир: никакие якоря и заборы не сохранят факт в неизменности. Вавилон, Троя, Тир, Палестина и даже древний Рим уже становятся мифом. Эдемский сад, солнце, остановленное над Гаваоном, – отныне поэзия для всех народов. Кому важно, что же в точности произошло, если мы превратили событие в созвездие, горящее на небе вечно? Лондон, Париж, Нью-Йорк пойдут тем же путём. «Что есть история, – говорил Наполеон, – как не общий вымысел?» Жизнь наша утыкана именами – Египет, Греция, Галлия, Англия, Война, Колонизация, Церковь, Двор, Торговля, – словно яркими и мрачными цветами. Но я не стану придавать им особенной важности: я верю в Вечность. Я могу найти Грецию, Азию, Италию, Испанию и любые острова – все их гении и творящие начала – в собственном уме.

Мы неизбежно снова и снова наталкиваемся на главные факты истории в нашем личном опыте и там их подтверждаем. Вся история становится субъективной, иначе говоря, фактически нет истории, а есть лишь бесконечная биография. Каждый ум должен сам осознать весь урок, пройти весь путь. Он не познает того, чего не увидит собственными глазами и не проживёт собственной жизнью. Если прежние поколения свели что-то к формуле или правилу для удобства, мы рискуем утратить истинное понимание, ибо правила возводят стену, за которую мы и не заглянем. Когда-нибудь мы потребуем возмещения этого убытка и сами проделаем эту работу – пусть даже позже. Фергюсон вновь открыл в астрономии многое из того, что давно было известно. И это пошло ему только на пользу.

Такой должна быть история, иначе она ничего не стоит. Каждый закон, принятый государством, указывает лишь на некий факт человеческой природы – и только. Мы должны внутри себя увидеть необходимость каждого факта, понять, как он мог и должен был возникнуть. Так мы подходим к любому общественному или частному деянию – к речам Бёрка, к победам Наполеона, к мученической кончине сэра Томаса Мора, или к казни ведьм в Салеме, к фанатическим «пробуждениям» и модным увлечениям магнетизмом – в Париже или у нас. Мы предполагаем, что, окажись мы под тем же влиянием, нас постигло бы то же самое, и пытаемся умом постичь всю цепочку шагов, чтобы достичь таких же вершин или такой же пропасти, какие выпали на долю нашего собрата – действующего «от нашего имени».

Всё любопытство к древности, вся тяга выяснить тайну пирамид, подземных городов, Стоунхенджа или кругов Огайо и Мексики, Мемфиса, – на самом деле стремление уничтожить это дикое и бессмысленное «там» или «тогда» и заменить его «здесь» и «сейчас». Беллцони копает и замеряет гробницы и пирамиды в Фивах, пока не поймёт, чем именно «страшные чудища» прошлого отличаются от него самого. Как только он убедится, в общих чертах и в деталях, что это дело рук таких же людей, как он, имеющих те же мотивы и цели, которыми руководствовался бы и он сам, загадка перестаёт существовать: его мысль теперь протянулась по всем этим храмам, сфинксам, склепам и оживила их в уме – сделав их частью настоящего.

Готический собор свидетельствует: «Это сделали мы – и не мы». Конечно, создатели – люди, но в них мы не видим «наших» людей. Чтобы понять собор, мы должны встать на место зодчего. Представить себе, как возникали первые святилища в лесной глуши, как бережно мы повторяли первые образцы и понемногу украшали их в меру растущего богатства нации. Тот смысл, который придаётся деревянным резным украшениям, внушил нам украсить целую гору камня, из которой воздвигли собор. Когда мы представим католическую церковь, крест, церемонии, шествия, лики святых и поклонение образам, мы, словно сами, создадим этот величавый храм. Мы поймём, как он мог и должен был родиться. Мы найдём разумное объяснение.

Разница между людьми кроется в их способе сопоставлять явления. Одни судят о вещах по цвету и размеру, по внешним признакам; другие – по глубинному сходству, по законам причины и следствия. Движение ума идёт к более ясному уразумению причин, где не столь важны внешние различия. Для поэта, философа, праведника – всё священно, всё дружественно, в любом событии скрыта польза, любой день исполнен святости, всякий человек божественен. Их взор устремлён к самой жизни, а не к её внешним проявлениям. Каждый химический элемент, каждое растение, каждое животное в своём развитии указывают на единство первопричины и многообразие её воплощений.

Окружённые всётворящей природой, мягкой, текучей, как облако или воздух, зачем же мы такие педанты, что превозносим лишь несколько форм? Зачем считаем важными время, величину или очертания? Душа не признаёт их власти; гений, следуя её закону, играет ими, как малое дитя играет со стариками и в храмах. Гений стремится к первопричине, заглядывая в самое чрево вещей, и видит, как из одного светила расходятся лучи, которые до бесконечности разветвляются, прежде чем достичь нас. Он отслеживает «переселения» природы в мельчайшем живом существе, узнаёт сквозь облик мухи, гусеницы или червя неизменную сущность; через бесчисленные особи – одну незыблемую породу; через разные породы – один род; через все рода – непреложный тип; через все царства живого – вечное единство. Природа похожа на облако, вечно меняющееся и вечно остающееся тем же. Она неоднократно «разыгрывает» одну и ту же мысль, словно поэт, что сочиняет множество притч с одной моралью. Какой-то тончайший дух, сокрытый в грубой материи, умеет сгибать её под свою волю. Самый крепкий алмаз плавится и принимает точную, но послушную форму, и, пока я смотрю, его очертания опять меняются. Нет ничего быстротечней формы, и всё же она никогда себя не отрицает окончательно. В человеке мы можем отыскать следы всего того, что мы называем «признаками подчинения» у низших форм жизни, – и это лишь усиливает его изящество и величие. Так Ио в трагедии Эсхила, обратившаяся в корову, оскорбляет наше воображение, но, когда она возвращается к человеческому облику под именем Исиды в Египте и встречает Осириса (Зевса), она прекрасна, и лишь лунные рога остались на её челе как блистательное украшение, хранящее память о метаморфозе.