Глава 1

Окрестности Белграда, Югославия , 1999 год

До «семьдесят шестого» мы топали минут двадцать. Он стоял чуть в стороне, на рулёжке военного аэродрома Батайницы.

Ступали по бетону, обходя лужи, оставшиеся после ночного дождя. Я стянул с головы чёрную трикотажную шапку. Пахло керосином и жжёной резиной.

— Фух… Чего нас так далеко высадили-то? — проговорил Серёга, поправив автомат на плече.

Вот и наш самолет. Советская военная птичка, безотказный транспортник Ил-76, распластался громадиной, свесив под крыльями четыре Д-30. На его фоне истребители югославских ВВС казались игрушками.

Нас уже ждали. Рампа грузового отсека опущена, а экипаж начал погрузку.

— Доброго всем, – едва поздоровавшись, загорелый летчик в форме стал сверять наши фамилии в списке сопровождающих груз.

А груз был особенный.

В команде сопровождения со мной Саня, Миха и Серый. Ребята бывалые, с боевым и оперативным опытом. Многое мы вместе прошли. Даст бог, многое и еще пройдем. Они первыми показали удостоверения.

— Не военный, – озвучил проверявший, глядя в мои документы.

— Как видишь… С другого ведомства.

— Но тоже в погонах, — кивнул тот.

Со стороны Белграда тянуло дымом. Войска НАТО уже две недели методично крошили инфраструктуру. В небе работали их самолёты ДРЛО, обеспечивая наведение истребителей и бомбардировщиков. Из Адриатики работала палубная авиация, а боевые корабли пускали крылатые ракеты «Томагавк».

Операция североатлантического альянса «Союзная сила», чтоб их. Чертовы амеры, как всегда, по-хозяйски решали, кому летать, а кому ползать.

Тем временем наш ящик подкатили к грузовому люку Ил-76 на грузовике «Ивеко» болотного цвета. Затем в грузовом отсеке его подтянули бортовыми лебёдками, завели по роликовым дорожкам внутрь. Притянули стропами к швартовочным узлам так, что люфта не осталось.

Я подошёл ближе к ящику, осмотрел его. Серый кожух без опознавательных знаков и всякой маркировки, тускло поблескивают свинцом свежие пломбы. И обычные навесные замки, при желании я такие проволокой вскрою.

Эх… тут нужен глаз да глаз.

По документам это оборудование связи, но по факту новейшая секретная система «Рубеж». Слишком серьёзная штука, чтобы светить ею на чужой территории, особенно сейчас.

Из кабины экипажа выглянул командир корабля.

— Здоров, через двадцать минут запускаемся, — сказал он, пожав мне руку. — Ни пуха нам.

— К черту.

Я провёл ладонью по кожуху «Рубежа». Металл тёплый, словно внутри что-то живое дышало. Там, под обшивкой, наша главная забота… и страхи врагов.

— Готов лететь в Россию? — сказал я тихо.

— Макс! — насмешливо окликнул Саня. — Ты что, с ящиком разговариваешь?

Ответить я не успел.

Вой сирены ударил по ушам, гулом прошёлся по нутру транспортника.

Твою мать!

— Воздушная тревога! — заорал командир. — По местам!

— В укрытие! — крикнул кто-то из сербов.

Те сорвались с места мгновенно, будто их сдуло. А нам негоже прятаться, нам взлетать нужно. Кровь из носу груз нужно доставить.

И тут — бахнуло.

Взорвались склады ГСМ. Пламя взвилось до небес, земля под ногами будто качнулась.

— Вот суки! С воздуха накрывают, — крикнул Миха.

Рампа пошла вверх, боковые створки сомкнулись, гермостворка встала на замки. Внутри сразу стало глуше, будто нас отрезали от всего мира.

Бортинженер запустил первый двигатель. За ним второй, третий, четвёртый. Гул быстро набирал плотность, прошёлся вибрацией по полу и отдался в где-то в груди и ушах. Ил задрожал тяжело, готовый сорваться с места.

Мы покатились по рулёжной дорожке. За бортом мелькнули очертания командно-диспетчерского пункта, а сам аэродром накрыло чёрным смогом.

Я вошел в кабину лётчиков.

Ребята из экипажа в замешательстве переглядывались, и только командир громко говорил в микрофон гарнитуры.

— Взлёт своим решением! Отход правым. Набор эшелона 170.

Он повернул ко мне голову и как-то тихо сказал, будто сам не верил, что взлетим под обстрелом:

— Не хотели нас пускать. Но у нас приказ… Максим Саныч. Взлетаем.

— Приказ есть приказ, — кивнул я. — Значит, рискнем.

Я вернулся в грузовую кабину, к своим.

Самолет набирал скорость тяжело. То ли так и должно быть у гружёного борта, то ли время растянулось, и секунды превратились в минуты. Переборки под ногами гудели, вибрация шла по корпусу. Значит, ещё катимся.

Что ж так долго?

— Чёрт, давай же! Ну! — выкрикнул Серега.

Тряхнуло, я схватился за стропу и уставился на «Рубеж». В голове одна мысль: только бы не оставить его на чужой земле.

Ба-бах!

Справа вспышка.

Взрыв вспорол край полосы. «Ил» качнуло и повело, но командир удержал направление. Нос начал подниматься медленно и с натугой.

Еще секунда… и…

Колёса оторвались от бетона. Вибрация исчезла, остался только рёв.

— Выше, выше, давай, родной, — шептал я.

Под нами дымная Батайница, дальше серое пятно Белграда, разрезанное вспышками.

— Есть отрыв!

— Уходим! Хрен вам!

Мужики загомонили, сбрасывая напряжение. Но зону поражения мы ещё не прошли.

Серый подошёл вплотную, почти касаясь плечом.

— Макс, если что, коды у меня, — сказал тихо. — На уничтожение. Но… сам понимаешь, что будет, если… бах.

— Если собьют, коды уже не понадобятся, — покачал я головой. — Топлива-то под завязку.

Серый выдохнул сквозь зубы.

— Ух… Макс… пожить еще хочется.

— А помирать нам рановато, — улыбнулся я.

— Есть у нас еще дома дела… — закончил фразу уже Миха.

Где-то внизу снова ухнуло. Я провёл ладонью по кожуху «Рубежа».

— Дойдём, — повторил почти беззвучно. – Дойдём обязательно.

Наш Ил-76 уходил от горящего аэродрома, тяжело набирая высоту. Я понимал: это только начало. Слишком вовремя накрыли Батайницу. Проведали, гады.

Я увидел в иллюминатор, как справа от нас показался нос МиГ-29 сербских ВВС. К нам начали пристраиваться самолёты прикрытия.

– С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.

Высота сейчас – примерно полторы тысячи. Не высоко, но уже не над самой землей. Шасси убраны, набор высоты продолжается, и уши заложило. Идёт дело, идёт.

И тут снова рвануло.

Удар пришёл в хвост, будто по борту врезали кувалдой. Самолёт тряхнуло так, что нас швырнуло на пол.

По фюзеляжу прошёл металлический стон. Где-то позади засвистел воздух.

— Пробоина! — крикнул Саня, хватаясь за стропу.

Самолёт клюнул носом, а потом начал заваливаться вправо. «Илюшу» повело, а в животе неприятно ухнуло.

Запахло гарью и горячим металлом. Наша птичка натужно взвыла, будто перед смертью.

Края рваного металла дрожали в набегающем потоке. От хвоста шла вибрация, передавалась по полу, по креплениям, по всем косточкам.

Я добрался до рабочего места техника по авиационно-десантному оборудованию и схватил гарнитуру, чтобы выйти на связь с экипажем.

— Что там у вас?

В динамике хрипнул голос командира:

— Давление во второй системе падает!

— Скажи по-русски, Толя… Мы падаем?

Но я уже всё и так понял. По интонации сообразил.

— Мы… быстро снижаемся. Площадки для посадки не наблюдаю. Везде горы.

Я сглотнул. Конец? Вот так, в небе над чёртовыми Балканами?

В динамике снова голос:

— Парашютов нет, Максим Саныч! Приказ потому что… груз держим… до конца… Скажи ребятам.

— Они в курсе, — буркнул я и убрал наушник.

Мы и так всё понимали. Борт с таким грузом не покидают. Либо садимся, либо…

Шум вдруг изменился. Стал выше, с внутренним резонансом, будто самолёт заговорил на своём особом языке.

Я повернулся к «Рубежу». Звук шёл от него. Под серым кожухом проступило странное сияние. Сначала тонкая синяя нить по стыку панелей. Холодный и глубокий свет, будто из космоса. Свечение усиливалось. Металл словно выпускал его изнутри.

Серый выдохнул:

— Твою ж… Макс… ты это видишь?

В отсеке вдруг стало светло как днем. Самолёт продолжал терять высоту, а «Рубеж» просыпался.

— Что за на-а?.. — выдохнул Серега.

И тут… Время будто споткнулось.

Шума почти не было. Только короткий глухой хлопок. Как если бы огромная ладонь накрыла мир. Серый что-то крикнул. Я видел, как он открывал рот, но слов не услышал.

Свет ударил по глазам – резануло прямо из кожуха прибора.

— Это не… Я коды не вводил! — беззвучно сорвалось у Михи.

Это было последнее, что я различил по его губам.

Ослепительная, нестерпимая вспышка. И… всё оборвалось.

***

Наши дни

Я открыл глаза и уставился в небо, голубое и чистое, до какой-то странной неправильности чистое, будто в этом бескрайнем пространстве никогда не рвались бомбы и не тянулся дым. Первая мысль пришла такая спокойная, что даже обидно стало: всё, долетался, в рай оформили.

Листва над головой тихо шевелилась, свет струился сквозь кроны, где-то в ветках заливались птицы, и вся эта картинка выглядела настолько мирной, ну точно в горных высях.

За гранью смерти…

И тут я почувствовал, как задницу колет трава, холодная, сырая и вполне себе реальная.

Я дёрнулся и машинально ощупал себя, провёл ладонью по груди, по животу, почувствовал под пальцем старый шрам. Да что ж… Голый. Совсем без гардероба. Что тот король из сказки.

Завис на секунду, боясь пошевелиться снова. После такого крушения не факт, что я вообще целый, а не фрагмент тушки с чудом думающей головой. Медленно сжал пальцы, проверил ноги. Всё на месте. Я ещё раз провёл рукой по животу, перевел взгляд ниже и облегченно хмыкнул. Да, полный комплект, и Максик на месте, без потерь.

Но как?

Чудо, мать его. Аллилуйя. Поблагодарить бы кого-нибудь там… на небе? В общем, хвала любому главному за такую щедрость, я в этом не специалист.

Подышав ещё, я сел, потом поднялся, чувствуя под ступнями траву и веточки. Никаких обломков самолета, ни запаха керосина, ни следов пожара. Только чудный лесок. Огляделся внимательнее, и сердце екнуло. Ели, берёзы, осины – наши деревца, русские. Сбитый прицел… как мне этого не хватало. Всё до боли знакомое, родное, будто из детства. Никакого тебе Белграда, никаких чужих пейзажей. Хотя… берёзки в Югославии тоже водятся, но какие-то другие. Поплешивее, что ли.

— Мы что, так быстро долетели…

Либо меня вырубило, либо всё, что было, оказалось глюком, причём уж слишком правдоподобным, с мельчайшими деталями, звуками, запахами.

В этот момент в плечо впился комар. Ай, гадина мелкая! Я даже усмехнулся от неожиданной радости. Боль есть, значит, я живой, и это всё не посмертная фантазия.

Рука будто сама собой хлестнула по коже, и комар превратился в тёмную кляксу, оставив после себя подтверждение, что жизнь, похоже, продолжается, пусть и в максимально странном виде. В голом, блин, виде.

Чуть поодаль донеслись голоса, сначала глухо, будто сквозь вату, потом отчётливее, с привычными интонациями и той самой хмельной раскатистостью, от которой внутри похорошело. Русская речь. Ну точно, маты наши, родные.

Раздери меня медведь… как бальзам на душу. Значит, не чужбина, не чёрт знает где. Значит, точно дома.

Мысль сразу дернулась в сторону другого: а где мои? Где группа, борт, груз, из-за которого мы вообще чуть не сгинули? Где обломки, если мы упали? Лес вокруг выглядел так, будто тут десятилетиями ничего не происходило – стоит себе, растёт, живёт. И густеет. Ладно. С этим потом разберемся. Сначала нужно выйти к людям.

Я пошёл на звук. Поляна открылась резко, будто занавес распахнулся. И первое, что удивило, из какой-то нелепой и маленькой, почти игрушечной чуднОй колонки без проводов орал Горшок:

— Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу…

Дом, милый дом.

Но на поляне отдыхали явно не туристы. Бородатые мужики, кожаные жилетки, потертая джинса, нашивки, какие-то клубные эмблемы, которые я сходу не разобрал. В центре импровизированный стол из ящиков, на нём бутылки, пластиковые стаканчики, шампуры с мясом, дым от мангала, сложенного тут же из закопченных кирпичиков. Водка, шашлык, мат и гогот, всё как на мужицкой пьянке.

У лесной кромки стояли байки, тяжёлые, в кастомных обвесах, с длинными вилками, хром блестит, а чёрнота лака так отливает на солнце, что у жука панцирь.

Среди мужиков мелькали несколько девчонок в косухах, но их почти не видно за широченными спинами и забитыми татухами плечами. У многих рисунки уходили до самых пальцев.

Один из байкеров выделялся сразу. Высокий, угловатый, в плечах сажень. Сизая борода, густая и растрёпанная, как пакля, нос по-бойцовски свернут набок, лоб покатый и тяжёлый, будто у неандертальца. Лицо такое, что лишний раз спорить не захочешь.