Прибрежный синдром

Логлайн: В городе, где волны стирают следы, а курортный сезон – лучшее прикрытие, два стареющих вора в законе ведут последнюю войну. Их оружие – не автоматы, а коррупционные схемы, их солдаты – чиновники и дельцы, а поле боя – лакомый кусок побережья, где вот-вот начнется стройка века. Но когда в дело вступают их амбициозные преемники, холодная война превращается в кровавый шторм, смывающий все границы.

ПРОЛОГ. МЕСТО, ГДЕ ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ

Кафе «Волна» никогда не закрывалось. Не в том смысле, что работало круглосуточно – хотя и это было правдой. Оно не закрывалось от времени, от сменяющихся властей, от криминальных войн, которые бушевали вокруг, как осенние шторма. Оно просто было. Как скала посреди прибоя.

Стояло оно на самом краю городского пляжа в Заливинске, там, где заканчивался бетонный променад с его разноцветными фонариками и начинался старый, скрипучий деревянный пирс, уходящий в темноту моря. С одной стороны к нему подступала парадная, вылизанная набережная района «Марина» с ее подсвеченными пальмами и запахом жаре́ного миндаля из киосков. С другой – тонули во тьме ржавые крыши и чадящие трубы «Лимана».

Само здание было низким, приземистым, сложенным еще дедами из ракушечника. Штукатурка облезла, обнажив камень цвета старой кости. Над входом неоновой синевой горела та самая «Волна» – буква «В» давно моргала нервным тиком. Терраса, заставленная пластиковыми столиками, пустовала в этот час. Четыре утра. Мертвый сезон между ночными гуляками и утренними рыбаками.

Изнутри лился тусклый желтый свет и голос Андрея Макаревича – хозяин, бывший боцман дальнего плавания, включал на древнем магнитофоне одно и то же. Запахи здесь никогда не выветривались, они наслаивались, как геологические пласты: верхний – густой, сладковатый дым сигарет «Прима»; под ним – кислинка прокисшего пива и острота уксуса с закусочного стойла; а в самом основании, в каменной толще стен, жил неизменный, вечный дух соли, йода и влажной гнили.

Здесь не назначали серьезных встреч. Здесь они случались. Потому что «Волна» была местом, куда приходили не чтобы говорить, а чтобы быть услышанными. Достаточно было сесть за столик у окна, и через полчаса об этом знали в порту у Камышина и в кабинете с панорамными окнами у Синицына.

Именно поэтому в четверть пятого утра на пустой террасе сидели двое. Не вместе. В разных углах.

У самого парапета, лицом к черной, тяжело дышащей воде, сидел Марат, он не пил. Перед ним стоял стакан горячего чая, от которого шел пар. Он сидел неподвижно, его мощная спина в темной ветровке была напряжена, но не суетливо. Он просто впитывал тишину, слушал море и ждал. Как скала.

В противоположном углу, спиной к морю и лицом к городу, пристроился Кирилл Волынский. «Китом» его здесь еще не звали – это прозвище он заработает позже. Сейчас он был просто племянником Синицына, перспективным парнем. Перед ним стоял латте в бумажном стакане из соседней, открытой для своих, круглосуточной кофейни «Марины». Он нервно постукивал ногой, щелкал крышкой зажигалки и пялился в экран смартфона. Синее свечение выхватывало из темноты его гладкое, недоброе лицо. Он не любил это место. Оно пахло бедностью и прошлым веком.

Они не смотрели друг на друга. Но прекрасно знали о присутствии противоположной стороны. Это был баланс. Молчаливое перемирие на нейтральной полосе. Так было годами.

Но баланс – штука хрупкая. Особенно перед рассветом, когда город затихал до предела, и слышно было, как где-то далеко, в порту «Лимана», скрипела лебедка, а со стороны «Марины» доносился приглушенный бас из клуба «Нептун».

Марат  поднял голову. Не в сторону Кирилла. К пирсу. Во тьме, разрезая ее слабым лучем фонарика, двигалась одинокая фигура. Мелкий, суетливый человек, счетовод из конторы Синицына. Он шел, пошатываясь, вероятно, пьяный после ночных утех. Шел прямо по скрипучим доскам, в никуда, к самому концу, где пирс обрывался в пустоту.

Кирилл тоже оторвался от телефона. Усмехнулся. Какая-то крыса забрела не туда. Он сделал глоток холодного кофе, сморщился.

Фигура на пирсе замерла на самом краю. Закурила. Оранжевая точка пару раз дрогнула в темноте.

А потом – резкое движение. Тень отделилась от другой тени у сложенных на пирсе рыбацких сетей. Мелькнуло что-то короткое и тяжелое. Приглушенный, влажный звук, заглушаемый шумом прибоя. И тихий плеск. Всего один.

Оранжевая точка описала в воздухе короткую дугу и погасла в черной воде.

Тишина. Только море и Макаревич из кафе.

Марат медленно, с достоинством, допил свой чай. Поставил стакан. Его лицо, обращенное к месту, где только что был человек, оставалось каменным. Он понял. Это был не выстрел. Это было сообщение. Грубое, на пальцах, для тех, кто не хочет слушать слова.

Он поднялся. Стул скрипнул по бетону. Он бросил взгляд через террасу. Прямо на Кирилла.

Тот уже смотрел на него. Усмешка с его лица слетела. Он видел. Он тоже все понял. Но в его глазах читался не ужас, а холодный, живой интерес. И вызов.

Они смотрели друг на друга через пятнадцать метров нейтральной территории. Ничего не говоря. Все уже было сказано тем плеском и угасшей точкой в воде.

Марат  развернулся и тяжелой, уверенной походкой ушел в сторону «Лимана», растворившись в предрассветном тумане.

Кирилл остался сидеть. Он достал телефон, отправил смс: «Готово. Начинается.» Потом подошел к парапету, туда, где только что сидел Марат, он посмотрел на воду. Тело уже унесло течением, следов не осталось. Волны стирали все.

Он швырнул в эту темноту бумажный стакан. Развернулся и пошел прочь, к сверкающим огням «Марины», где пахло деньгами и властью.

В кафе сменилась кассета. Заиграл «Машины времени»: «Пока горит свеча…»

Рассвет в Заливинске того дня был багровым, как старая кровь на ракушечнике. А кафе «Волна» просто стояло. Как стоит. Место, где все начинается и где все заканчивается. Просто скала. И море, которое всегда возвращается, чтобы забрать свое.

Глава 1. Отливы и приливы

I.

Офис Льва Павловича Синицына не имел адреса. Он был точкой в пространстве, парящей над городом. Третий этаж яхт-клуба «Нептун», панорамное остекление от пола до потолка. Из одного окна открывался вид на причал с белыми, покачивающимися на волне судами, из другого – на хаос огней строек «Марины». Лев Павлович предпочитал смотреть на море. Оно напоминало ему чистый лист. На нем можно было нарисовать что угодно.

Он был одет в белоснежную рубашку с расстегнутым воротником и мягкие льняные брюки. Никаких золотых крестов, никаких брутальных перстней. Только дорогие, но скромные часы на кожаном ремешке. В руках он вертел оловянный погон с двумя малюсенькими якорями – сувенир времен его юности, службы на флоте. Сувенир и талисман.

Дверь открылась без стука. Вошел Кирилл. Он сбросил на кожаный диван косуху, пахнущую ночной прохладой и морем.

– Ну? – Синицын не обернулся.

– Сделано. Аккуратно. Камышинцы. Марат был там, видел всё сам, он стоял и смотрел, как твоего щенка топят.

– Не «моего щенка», Кирилл. Сотрудника. Бухгалтера. – Голос у Льва Павловича был тихий, бархатный, но в нем зазвенела сталь. – И ты уверен, что это они?

Кирилл фыркнул, подошел к мини-бару, налил себе виски.

– Кто же еще? Мы им перекрыли кислород по стройматериалам для их контейнеров. Они ответили. По-хамски. По-деревенски. Животные.

– Животные, – тихо повторил Синицын. Он наконец оторвался от окна и повернулся. Его лицо было усталым, умным, с сетью морщин у глаз, которые выдавали привычку много улыбаться. Сейчас он не улыбался. – Артем Камышин – не животное. Он – динозавр. Последний из мамонтов. И он не станет убивать счетовода. Не по понятиям.

– Понятия поменялись, дядя Лёва. – Кирилл сделал большой глоток. – Они торгуют крабом из-под полы и думают, что это бизнес. Они не понимают, что теперь война за землю, за бетон, за бумаги в мэрии. Им надо показать.

Синицын внимательно, как под микроскопом, рассмотрел племянника. Видел в нем и себя молодого – того самого, который в лихие девяностые гвоздем выбивал из-под людей автозаправки. Но тогда был хаос. Сейчас – порядок. Или его видимость, что в их деле одно и то же.

– Показать, – согласился он. – Но не дубиной по голове. Мы не в порту. Мы в кабинетах. Ты хочешь начать стрельбу на набережной в разгар сезона? Чтобы приехали менты из края, а потом и вовсе московские?

– Они уже здесь, – Кирилл усмехнулся. – Твой любимый майор Климов.

Синицын замер. Это было неприятное известие.

– Он не «мой». Он как ржавчина. Появляется там, где уже есть трещина. Значит, у него уже есть информация.

– Так покажем ему, что трещина – у них! – Кирилл поставил стакан со звоном. – Мы ответим. Чисто. Через того же Гордеева. Пусть их рыбнадзор и таможня в порту устроят «внеплановую проверку». Перекроют крана на неделю. Устроят им финансовое кровотечение. А если «Старый» полезет на рожон… тогда уже наши действия будут самообороной. В глазах всех. И в глазах Климова.

Лев Павлович снова повернулся к морю. Рассвет уже разгорался, окрашивая горизонт в грязно-розовый цвет.

– Ладно, – сказал он тихо. – Готовь бумаги для Гордеева. И чтоб ни одного твоего «специалиста» рядом не было. Только белые воротнички и только по документам. Понял?

Кирилл кивнул, но в его глазах читалось разочарование. Он хотел крови, а ему давали поручить бюрократическую диверсию.

Когда дверь за племянником закрылась, Синицын подошел к стеклу и положил на него лоб. Прохладно. Внизу, у причала, рабочие мыли палубу дорогой яхты. Все как всегда. Порядок.

«Прости, Артем, – подумал он беззвучно. – Но твое время ушло. Как прилив. Или ты сам уйдешь тихо, или тебя смоет девятым валом. И, боюсь, этот вал – мой же собственный племянник».

II.

Порт «Лиман» просыпался раньше солнца. Воздух здесь был густой, как бульон: запах мазута, тухлой рыбы, влажного дерева и свежего кофе из столовки. Гул лебедок, лязг цепей, гортанная ругань – это была симфония труда, тяжелого и неблагодарного.

Кабинет Артема Камышина располагался не в административном здании, а в бывшей будке сцепщика на втором пути. Тесная комнатушка, заставленная старой мебелью. На столе – рация, пачка «Беломора», кружка с облупившейся надписью «Лучшему отцу». Никаких компьютеров. Информация здесь хранилась в голове и передавалась из уст в уста.

Камышин сидел, закрыв глаза, слушая доклад Марата. Тот стоял по стойке «смирно», руки за спиной.

– …фигура из сетей, один удар, тело в воду. Я не видел лица. Но движение было… профессиональное. Не пьяная драка.

– Синицын, – прохрипел Камышин, не открывая глаз. Он был похож на старого медведя в берлоге: мощный, седой, с крупными, помятыми жизнью чертами лица.

– Не его почерк, – покачал головой Марат. – Он бы нанял гастарбайтера, устроил ДТП. Это… демонстрация. Для меня. Чтобы я видел. Там был его щенок. Племянник.

Камышин наконец открыл глаза. Они были светло-серыми, холодными, как вода в феврале.

– Щенок, который хочет стать волком. Ищет повод укусить. А мы этот повод ему дали, даже ничего не сделав. Умно.

– Что прикажешь?

– Ничего. – Камышин тяжело поднялся, подошел к запыленному окну, за которым копошились докеры. – Мы ничего не делали – мы ничего и не делаем. Укрепляй своих людей на точках. Особенно на рыбных аукционах и на таможенном терминале. И найди того бухгалтера… как его?

– Ведерников.

– Да. Найди его семью. Помоги деньгами. Тихо. От нас. Чтобы знали, кто свои, а кто нет.

Марат кивнул. Это был язык, который он понимал: действие, долг, честь.

– А если они начнут?

– Они уже начали, сынок, – Камышин обернулся, и в его глазах мелькнула старая, хищная усталость. – Они начали, когда решили, что море и земля вокруг него – их. Но море, Марат, ничье. Оно помнит всех. И всех рано или поздно смывает. Мы просто должны оказаться на более высоком камне, когда придет его волна. Иди.

Когда Марат вышел, Камышин достал из стола пожелтевшую фотографию. Молодая женщина с девочкой на руках на фоне этого же порта. Жена. Ее давно не было. А девочка… Света. Архитектор. Живет в «Марине», в стеклянной клетке, которую построил Синицын. Ненавидит отца и все, что с ним связано. И он платит ей той же монетой – держит подальше от этого болота. Но чувствовал он – болото подступает. И до нее может дотянуться липкой, вонючей волной.

III.

Самолет из Москвы приземлился в шесть утра. Егор Климов вышел из терминала, вдохнул воздух. Он был другой. Не курортный, а портовый: с нотками соли, выхлопа и далекого, но неистребимого запаха рыбы. Родной.

Его встретила капитан Анна Репнина. Усталая, в помятой куртке, с кружкой кофе с собой.

– Добро пожаловать в ад, товарищ подполковник, – хрипло сказала она, пожимая ему руку.

– Пока еще майор, Анна Викторовна. И ад, как я помню, тут весьма курортный.

– Снаружи – да. Поехали, покажу изнанку. Вам сразу в отель?

– Нет, – Климов бросил сумку в багажник ее старенькой «Шкоды». – На «Волну». Завтракать. Говорят, там самые свежие новости и самый несвежий кофе.

Они ехали по пустому проспекту. Слева проплывали новостройки, справа – море, постепенно синеющее под утренним солнцем.

– Итак, что имеем? – спросил Климов.

– Ночью в акватории порта утонул Алексей Ведерников, бухгалтер ООО «Марина-Холдинг». Тело не найдено. Свидетелей нет. Камер на пирсе нет. Но есть два косвенных: ваш старый знакомый Марат Бектемиров и восходящая звезда Кирилл Волынский сидели в это время в кафе на террасе. Никто никому не звонил, не подходил. Просто сидели и смотрели.

– Смотрели, как тонут люди? – уточнил Климов.

– Смотрели, как гаснет сигарета в воде, – поправила Репнина. – Это местный фольклор. Знак.

Климов молча кивнул. Он уже чувствовал старое, знакомое напряжение. Как перед грозой. Воздух заряжен.

– Начнем с «Волны». Выпьем того самого кофе. А потом… я думаю, нам стоит нанести визиты. Сначала – скромному бизнесмену Льву Павловичу. Потом – уважаемому ветерану порта Артему Сергеевичу. Соболезнования выразить по поводу неспокойной обстановки в городе.

Репнина бросила на него быстрый взгляд.

– Вы думаете, они начнут стрелять?

– О, нет, – усмехнулся Климов, глядя на проносившиеся мимо витрины дорогих бутиков. – Они умнее. Они начнут подписывать бумаги. И это в тысячу раз опаснее. Потому что после пули нужно убирать тело. А после правильно подписанной бумаги – можно построить целый город на костях. И все будут аплодировать.

Машина свернула к пляжу. Впереди, уходя своим корявым пирсом в море, стояла та самая «Волна». Место, где все начинается.

Они сидели на террасе. Именно на тех стульях, где несколько часов назад сидели «Марад» и Кирилл. Климов чувствовал это – будто аура напряжения еще не рассеялась, впиталась в пластик и бетон. Хозяин, мощный, с татуировкой якоря на предплечье, принес два мутных стакана с кипятком, пакетик «Принцессы Нури» и жестяную баночку сгущенки.

– Только не говори, что это кофе, Геннадий, – беззлобно бросила Репнина.

– Это эссенция бодрости, Анна. Местный энергетик, – хрипло усмехнулся хозяин и удалился обратно к своему магнитофону.

Климов помешал ложечкой густую сладкую массу на дне. Он смотрел на пирс. Утро очистило сцену. Теперь там, среди груд мокрых сетей и пустых бутылок, копошился его коллега из местного УГРО с двумя понятыми. Бесполезный ритуал.

– Что скажут? – спросил он, не отрывая взгляда.

– Несчастный случай. Алкогольное опьянение. Отсутствие признаков насилия. Тело, будем считать, унесло в открытое море, – отбарабанила Репнина. – Протокол закроют к обеду.

– А наши два «свидетеля»?

– Дадут письменные объяснения. У Марата алиби – он пил чай и любовался рассветом. У Волынского – он пил кофе и сидел в телефоне. Ничего не видел, не слышал. Стандарт.

Климов кивнул. Все было чисто. Слишком чисто. Именно это его и беспокоило. Убийство бухгалтера – это не война. Это… провокация. Слишком грубая для Синицына, но и слишком глупая для Камышина. Значит, это чье-то частное начинание. Чья стрелка компаса указывала на племянника.

– Волынский. Что о нем?

Репнина достала из потрепанной папки листок.

– Кирилл Львович Волынский. Тридцать пять. Окончил экономический факультет в Питере. Формально – финансовый директор «Марина-Холдинг». Не судим. Не замечен. Но по каналам… амбициозен. Не любит дядюшкины «полумеры». Считает, что тот «мягкотелый». Говорят, собирает свою команду. Молодую, голодную. Без понятий, без памяти.

– Пороховая бочка, – резюмировал Климов. – А Камышин? Его люди могут на такое пойти?

– Только по прямому приказу. А «Старый»… Он консерватор. Для него это – бессмысленное обострение. Он сейчас в глухой обороне. Его бизнес – это контейнеры, рыба. Все, что требует стабильности. Ему война невыгодна.

– Вот и я так думаю, – Климов отпил глоток обжигающей сладкой жижи. – Значит, логика проста: Волынский убрал своего же, чтобы списать на Камышина и получить карт-бланш на жесткие действия. А Синицын… Синицын либо его покрывает, вынужденно, либо уже не контролирует. Любой вариант плох.

– Что будем делать?

Климов откинулся на спинку стула. Солнце уже припекало.

– Начнем с психологии. Синицын боится хаоса. Он строит свою легальную легенду. Значит, дадим ему хаоса… но управляемого. Нужно создать ситуацию, где ему будет выгоднее сдать племянника, чем ввязываться в войну.

– Это как?

– Через его слабое место. Через имидж. Через его любимый яхт-клуб, – Климов улыбнулся без тепла. – Анна, ты в курсе, когда у них следующий прием новых членов? Какая-нибудь презентация, тусовка?

– Через три дня. «Ночь яхтсмена». Закрытое мероприятие для своих и потенциальных инвесторов.

– Прекрасно. Нам нужно туда попасть.

– У нас нет приглашения.

– Оно у нас будет, – уверенно сказал Климов. – Позвони Гордееву. Скажи, что у тебя есть оперативная информация о возможной попытке срыва мероприятия. О «нежелательных лицах» с Лимана. Попроси для координации и обеспечения безопасности пару пригласительных… ну, для нас с тобой. Чтобы быть на месте.

Репнина смотрела на него с восхищением и ужасом.

– Вы хотите, чтобы он сам впустил нас в свою крепость?

– Именно. Он подумает, что сможет за нами следить, контролировать. А мы… мы просто будем наблюдать. И, возможно, слегка подталкивать пороховую бочку поближе к костру.

Он допил свой «кофе» и встал. Море сияло, обещая прекрасный день. Идеальный день для того, чтобы начать копать. Не на пляже, а в прошлом людей, которые считали себя хозяевами этого берега.

– Поехали, Анна Викторовна. Сначала нанесем визит вежливости Льву Павловичу. Выразим озабоченность криминогенной обстановкой и предложим помощь в защите его законных бизнес-интересов. Он это обожает.

– А Камышин?

– Камышину… Камышину мы покажем, что мы – не его враги. Что мы видим, кто на самом деле раскачивает лодку. Нам нужен хотя бы один из патриархов в позиции сдержанности. Чтобы они не рванули оба сразу.

Они шли к машине. Репнина вдруг остановилась.