Таксист высадил меня посреди лужи. Буквально. Я открыла дверь, и мои новые лодочки от «Manolo Blahnik» (купила на распродаже, но об этом никто не узнает) с хрустом вошли в коричневую жижу, которая здесь, видимо, заменяла асфальт.

– Это шутка? – спросила я вслух.

Водитель, дядечка с усами, уже загружал мой чемодан в лужу. Чемодан, кстати, тоже был дорогой, кожаный, цвета слоновой кости. Теперь он станет цвета «слоновой кости с грязевой маской».

– Дальше не проеду, – философски заметил водитель. – Там тропинка к домам. Вам вон к той калитке, с петухом.

Я проследила за его пальцем. Калитка была. Петух был. Нарисованный. На фанерке.

– Вы издеваетесь? – повторила я, но водитель уже получил оплату на карту и сдавал задом, поднимая фонтаны грязи.

– Спасибо, что довезли! – крикнула я в пустоту.

Ответом мне был шелест травы и мычание коровы где-то вдалеке.

Я, Виктория Ковалева, тридцатилетний журналист с дипломом МГУ, двумя премиями и четырьмя разбитыми сердцами (одно из них – мое собственное, по пьяни), стояла посреди лужи в забытой богом деревне с названием, которое даже не запомнила.

Все из-за Артема.

Артем – мой бывший парень и, по совместительству, главный редактор. Мы расстались месяц назад, когда я застала его в кабинете с практиканткой. Он сказал, что это «просто карьерная консультация». Я сказала, что он козел. Он сказал, что я слишком острая на язык. Я сказала, что его член слишком кривой для таких консультаций. В общем, красиво разошлись.

Но Артем умел бить больно. Вместо того чтобы уволить меня (видимо, боялся, что я расскажу про «кривой член» всему офису), он дал мне «повышение».

– Ты же хотела серьезную журналистику, Вика? – улыбнулся он своей мерзкой улыбкой. – Поезжай в деревню Большие Пни. Напиши репортаж о гибели русской глубинки. Покажи, как все гниет и разлагается. Ты же это любишь.

Я любила. Только не гниль, а правду. Но сейчас, глядя на петуха на фанерке, я готова была признать: правда, была отвратительной.

Я вздохнула, сняла туфли, закатала джинсы (дорогие, между прочим, Acne Studios) и пошлепала босиком к калитке. Ноги мгновенно стали ледяными и грязными.

В гостевом доме меня встретила баба Маша – сухонькая старушка с острым взглядом и руками, которые, казались сплетенными из корней.

– Журналистка, значит, – сказала она, оглядывая меня с ног до головы. – Худющая. Есть-то, будешь?

– Я не голодна, спасибо.

– Врешь, – отрезала баба Маша. – У меня глаз-алмаз. Голодная, злая и замерзшая. Иди в дом, я щи разогрею.

Я не стала спорить. В доме пахло пирогами и сухой травой. Было чисто, тепло и так по-домашнему, что у меня защипало в носу. От московской студии с панорамными окнами здесь не было ничего. Но почему-то именно здесь мне захотелось выдохнуть.

– Завтра в деревне ярмарка, – сказала баба Маша, ставя передо мной тарелку щей. – Мед будут продавать. Сходи, посмотри. Героев для своих статей поищешь.

– Героев? – усмехнулась я. – Какие тут герои? Алкаши да бабки.

Баба Маша посмотрела на меня так, что я поперхнулась щами.

– Ты, милка, языком не маши, чего не знаешь. Люди тут хорошие. А герои… – Она замолчала, помешивая что-то в кастрюле. – Герои молчат чаще всего.

Утром я надела всё те же несчастные джинсы (других у меня не было, я же ехала на три дня, а не в ссылку), нацепила кроссовки, которые чудом завалялись в чемодане, и пошла на ярмарку.

Это было… колоритно. Палатки с платками, самоварами, соленьями. Пахло сеном, навозом и чем-то сладким. Люди ходили неспешно, разглядывали товар, переговаривались. Я чувствовала себя инопланетянкой. Мой блокнот и айфон в руке смотрелись здесь как приборы для связи с другой галактикой.

Я щелкала фото, записывала наблюдения. Все было именно так, как я и думала: убого, бедно и безнадежно. Идеальный материал для разносной статьи.

А потом я увидела ЕГО.

Он стоял за прилавком с медом. Обычный прилавок, обычные банки с медом разного цвета. Но он… Он был необычным.

Высокий, широкоплечий. Русые волосы выгорели на солнце почти до белизны. Одет просто: серая футболка, обтягивающая крепкие плечи, потертые джинсы, старые рабочие ботинки. На руках – кожаные перчатки. Странно, на улице-то жара.

Он не торговал. Не зазывал. Просто стоял и смотрел куда-то вдаль, на холмы, будто видел там что-то, что было невидимо для остальных. Лицо спокойное, даже суровое. Но что-то в нем было такое… притягательное.

Я журналист. Мое дело – лезть в душу.

Я подошла.

– Здравствуйте! Я из журнала «Столица», пишу статью о вашей деревне. Не уделите пару минут?

Он перевел на меня взгляд. Серые глаза. Холодные, как Балтийское море в ноябре. И в то же время – теплые. Как? Как это сочетается?

Он молчал.

– Э-э-э… – я замялась. – Как вас зовут?

– Егор, – голос низкий, с хрипотцой. Такой голос должен рассказывать сказки у костра или шептать на ухо пошлости. Я мотнула головой, отгоняя странные мысли.

– Очень приятно, Егор. Скажите, а как вам живется здесь? Не чувствуете себя оторванными от цивилизации? Ведь молодежь уезжает, перспектив нет, работы нет…

Я тараторила, записывая за ним в блокнот. Но он молчал. Просто смотрел на меня.

– Эй, – я помахала рукой перед его лицом. – Ау! Я с вами разговариваю.

– Я слышу, – сказал он.

– И? Что вы молчите?

– А что говорить? – он пожал плечами. – Вы сами всё за меня сказали. Молодежь уезжает, перспектив нет. Вот я и уехал когда-то. А теперь вернулся.

– Вернулись? – уцепилась я. – Почему? Тут же тоска зеленая!

– Не тоска, – он покачал головой. – Тишина.

Я замерла. Как-то это было… не по сценарию. Он должен был жаловаться на жизнь, на правительство, на отсутствие дорог. А он говорил про тишину.

Я решила зайти с другой стороны. Критиковать – это всегда выводит людей из себя, они начинают оправдываться и говорить правду.

– Мед у вас, наверное, тоже никакой, – я ткнула пальцем в банку. – Химия сплошная. В магазинах сейчас всё подделка.

Егор моргнул. Мне показалось, или в его глазах мелькнула усмешка?

– Хотите попробовать? – спросил он.

– Ну… давайте.

Он открыл банку, достал деревянную ложку, зачерпнул меда и протянул мне. Я взяла ложку, откусила кусочек…

Господи.

Это было нечто невероятное. Мед не просто таял во рту, он взрывался вкусом – травы, цветы, солнце, ветер. Я закрыла глаза от удовольствия.

– Вкусно, – выдохнула я.

– Химия, – сказал он. – Я добавил туда Е-шки. Все Е-шки мира.

Я открыла глаза. Он улыбался. Чуть-чуть, уголками губ. И от этой улыбки у меня внутри что-то екнуло.

– Вы издеваетесь? – спросила я.

– Немного, – он убрал улыбку, но глаза остались теплыми. – Вы так уверенно про химию говорили. Решил поддержать беседу.

Я поняла, что краснею. Я, Виктория Ковалева, которая брала интервью у олигархов и политиков, покраснела от шутки какого-то пасечника в глуши!

– Я вообще-то профессионал, – буркнула я. – И если вы такой умный, то почему сидите здесь, а не в Москве?

– А что в Москве? – он снова посмотрел на холмы. – Там шумно.

– Там жизнь! – всплеснула я руками. Айфон в моей руке описал дугу. – Там события, люди, театры, рестораны! А тут… коровы!

Я так увлеклась, что не заметила, как задела локтем банку с медом. Большую, трехлитровую банку.

Она покачнулась.

Я ахнула и попыталась ее поймать.

Вместо этого я опрокинула ее на себя.

Мед.

Липкий, густой, сладкий мед вылился мне прямо на джинсы, на футболку, на руки, на айфон, который я все еще держала.

– Черт! – заорала я. – Черт, черт, черт!

Я подпрыгивала, пытаясь стряхнуть с себя липкую массу, но становилось только хуже. Мед затекал всюду. Мой айфон жалобно пискнул и погас.

Я замерла.

– Нет, – прошептала я. – Нет, пожалуйста, нет. Там все мои заметки, фото, контакты… Там вся моя жизнь!

Я подняла глаза на Егора. Он стоял и смотрел на меня. И по его лицу я не могла понять, злится он или смеется.

– Помогите! – взмолилась я. – Сделайте что-нибудь!

Егор медленно обошел прилавок. Подошел ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах меда, травы и… его собственный запах. Чистый, мужской, с нотками древесного дыма.

– Руки уберите, – сказал он тихо.

Я послушно убрала руки. Он взял мой айфон, липкий, утопающий в меду, и принялся вытирать его тряпкой. Его пальцы в перчатках двигались быстро и уверенно. Я смотрела, как он работает, и не могла отвести взгляд. Как он сосредоточенно хмурится, как шевелятся его губы…

– Живой, – сказал он через минуту. – Почти. Динамики забиты медом. Процессор, скорее всего, цел. Нужно промыть спиртом и просушить.

– Вы умеете чинить телефоны? – тупо спросила я.

– Я умею всё, – он протянул мне айфон. Я взяла его, и на секунду наши пальцы соприкоснулись. Даже сквозь перчатку я почувствовала тепло.

– Приходите вечером, – сказал Егор. – Я посмотрю, что можно сделать.

Он повернулся и пошел обратно за прилавок. А я осталась стоять, вся в меду, с мертвым телефоном в руке и странным чувством, что только что произошло что-то очень важное.

– Егор! – окликнула я.

Он обернулся.

– А где вы живете?

Он указал рукой в перчатке на холм, где стоял старый дом, окруженный деревьями.

– Там. Увидите – не ошибетесь. Это единственный дом на холме.

Я кивнула. И только когда он отвернулся, поняла: я так и не спросила, сколько стоит мед. И почему он в перчатках. И почему у него такие глаза, от которых хочется то ли плакать, то ли прыгать со скалы.

Вечером, отмывшись от меда в деревенской баньке (баба Маша сказала, что мед полезный, и посоветовала намазаться им еще раз, «для красоты»), я надела единственную оставшуюся чистую футболку и джинсы, которые теперь пахли полем и разнотравьем, и пошла на холм.

Тропинка вела вверх. Вокруг стрекотали сверчки, пахло ночными травами. Где-то вдалеке лаяла собака. Было тихо и спокойно. И почему-то страшно.

Я подошла к дому. Он был старым, но ухоженным. Крыльцо скрипело, но было чисто выметено. В окнах горел свет.

Я постучала.

Дверь открылась.

Егор стоял на пороге. Без футболки.

Я моргнула. И забыла, как дышать.

У него была широкая грудь, крепкие плечи, рельефный пресс… Но я смотрела не на это. Я смотрела на его руки. На шрамы. Множество шрамов, старых и новых, тянулись от запястий до локтей. Кожа была неровной, стянутой в некоторых местах.

– Испугалась? – спросил он тихо.

Я подняла глаза. В его взгляде читалась готовность к тому, что сейчас я развернусь и уйду.

Я сглотнула.

– Я… я пришла за телефоном, – выдавила я.

Он кивнул, посторонился, пропуская меня внутрь.

Я переступила порог. И поняла: эта ночь изменит всё.

Вкус меда на губах

Я переступила порог дома Егора и замерла.

Внутри было совсем не так, как я представляла. Никаких охотничьих трофеев на стенах, никаких грязных носков в углу и пустых бутылок. Всё оказалось… уютным. Даже красивым.

Старая мебель, но добротная, деревянная. На полках – книги. Много книг. Ремарк, Хемингуэй, Цветаева. На подоконнике – герань и какие-то полевые цветы в глиняном горшке. В углу стояла гитара. Пахло сушеными травами, воском и чуть-чуть – дымом.

– Ты… – я обернулась к Егору и тут же отвела взгляд.

Он так и стоял без футболки. И эти шрамы… Они были повсюду. На руках, на плечах, один заходил на ключицу. Я старалась не пялиться, но это было сложно. Не потому что страшно. А потому что за этим угадывалась какая-то дикая, страшная история, и мне, журналисту до мозга костей, безумно хотелось её узнать.

– Я сейчас, – сказал он и скрылся в соседней комнате.

Я выдохнула. Села на краешек стула. Потом встала. Подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. «Прощай, оружие!» – было зачитано до дыр.

– Любишь Хемингуэя? – спросила я, когда Егор вернулся.

Он был в футболке. Светлой, свободной, с длинным рукавом. Спрятал шрамы. И почему-то мне стало обидно. Словно он закрыл от меня часть себя.

– Люблю, – он кивнул на книгу. – Про войну. Про то, как люди теряют друг друга.

– И находят? – спросила я.

– В книгах? Иногда. В жизни – реже.

Он прошел к столу, взял мой айфон. Телефон был разобран, детали аккуратно разложены на чистой тряпице.

– Я прочистил контакты, – сказал Егор. – Динамики придется менять, но пока можно пользоваться проводными наушниками или громкой связью. Процессор не пострадал. Данные все целы.

Я подошла ближе, чтобы посмотреть. Слишком близко. Я чувствовала его запах – чистый, чуть сладковатый, как тот самый мед, и в то же время терпкий, мужской. От этого запаха у меня закружилась голова.

– Спасибо, – выдохнула я. – Ты даже не представляешь, как ты меня выручил. Там вся моя работа. Моя жизнь.

– Жизнь в телефоне? – он поднял на меня глаза. Серые, с крапинками. Вблизи они оказались еще красивее.

– Сейчас у всех жизнь в телефоне, – усмехнулась я, пытаясь скрыть смущение.

– Жаль, – сказал Егор.

– Чего жаль?

– Жаль, что ты не видишь настоящей жизни. – Он кивнул в сторону окна. – Там, за окном. А не в этой коробочке.

Я хотела огрызнуться. Привычно. Защитно. Но почему-то не смогла. Потому что он смотрел на меня так, что все колючки куда-то делись.

– Покажешь? – спросила я тихо.

– Что?

– Настоящую жизнь.

Он замер. Секунду, другую. А потом медленно, очень медленно улыбнулся. И от этой улыбки у меня подогнулись колени.

– Хочешь чаю? – спросил он. – С моим медом.

– Хочу, – выдохнула я.

Мы пили чай на кухне. Маленькой, но чистой, с белыми занавесками на окнах. Егор заварил какой-то травяной сбор – пахло мятой, смородиной и еще чем-то лесным. Мед стоял в маленькой плошке – тот самый, в котором искупался мой телефон.

– Попробуй, – он подвинул ко мне плошку.

– А вдруг там Е-шки? – улыбнулась я.

– Все Е-шки мира, – подтвердил он. – Сам собирал. По одной.

Я засмеялась. И поняла, что смеюсь впервые за последний месяц. Наверное, даже дольше.

Я макнула ложку, попробовала. Мед был другим – не таким, как утром. Более терпким, с горчинкой.

– Гречишный, – сказал Егор, наблюдая за мной. – Нравится?

– У него вкус… осени, – сказала я задумчиво.

– Ты всегда так чувствуешь вкусы? – спросил он.

– Что?

– Красиво говоришь. Как в книжках.

Я смутилась.

– Я журналист. Это моя работа – красиво говорить.

– Нет, – покачал головой Егор. – Это не работа. Это дар. Ты видишь то, чего другие не видят. Даже во вкусе меда ты находишь осень.

Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Только интерес. Настоящий, живой.

– А ты? – спросила я. – Что ты видишь?

Он задумался.

– Я вижу пчел, – сказал он. – Вижу, как они работают, как умирают, как защищают свой дом. Вижу травы, которые цветут в разное время. Вижу облака и понимаю, будет дождь или нет.

– Поэт, – улыбнулась я.

– Пасечник, – поправил он. – Просто пасечник.

– А книги? – я кивнула в сторону полки. – Гитара? Ты не похож на простого пасечника.

– А на кого я похож?

Я задумалась. Действительно, на кого? На отшельника? На героя романа? На человека, который от чего-то сбежал?

– Ты похож на тайну, – сказала я честно.