Глава

Крик Перепела

Роман о времени, когда власть в Алтае стреляла без предупреждения

ЧАСТЬ 1. ЗАРИНСК. ХИМИЯ И ЖИЗНЬ (1988–1991)

Глава 1

Город, которого нет на картах

В тот год, когда Михаил Сергеевич Горбачев впервые заговорил о перестройке вслух, так что услышала вся страна, Заринск еще называли Сорокино, Сорокинского района .

Станция Заринск. Поселок. Узел.

Потом дали статус города, чтобы привязать к нему великую стройку – Алтайский коксохимический завод. Химия должна была кормить край. Химия должна была дать уголь, кокс, тепло. Химия дала жизнь.

Виктор Кормачев приехал сюда в восемьдесят третьем, через год после Афгана. Дембельнулся старшим лейтенантом, орден Красной Звезды зажал в кулаке так крепко, что до сих пор на ребре ладони оставалась вмятина – не расслаблялся.

– Ты чего, Коршун, все время кулаки сжимаешь? – спрашивала жена Надя, когда он возвращался с ночной смены.

– Привычка, – отвечал он и гладил ее по голове ладонью, специально разжимая пальцы.

Надя была маленькая, светловолосая, с вечной усталостью в глазах, но с такой сибирской упертостью, что могла в одиночку поднять троих детей, корову, огород и еще успеть в ночную смену на молокозаводе.

– Витя, – говорила она, ставя перед ним тарелку щей, – опять Иванцов заходил. Говорит, дело есть.

– Какой Иванцов?

– Снабженец с твоего завода. Хитрый, как таракан. Глаза бегают.

Кормачев хлебал щи деревянной ложкой, думал о своем. О том, что заводу нечем платить зарплату. О том, что директор вчера собрал начальников цехов и сказал: «Мужики, крутитесь сами. Берите подряды. Открывайте кооперативы. Государство нам больше не поможет».

– Государство, – хмыкнул тогда Кормачев. – А кто мы сами? Не государство разве?

Директор посмотрел на него устало:

– Ты, Кормачев, еще молодой. Не понимаешь. Государство теперь там, где деньги. А денег у государства нет.

Иванцов пришел на следующий день.

Сергей Иванцов был из той породы людей, которые умеют появляться вовремя. Ни рано, ни поздно. Именно тогда, когда от него уже ждут, но еще не успели забыть.

– Виктор Степанович, – пропел он, просовывая голову в дверь проходной. – Мир вашему дому.

– Заходи, раз пришел.

Иванцов был одет не по-заводски: импортный плащ, ботинки на микропоре, при галстуке. Пахло от него одеколоном «Шипр» и еще чем-то неуловимо чужим – то ли валютным магазином, то ли рестораном.

– Я по делу, Виктор Степанович. По серьезному делу.

– Слушаю.

– Вы, я знаю, в Афгане были. Орден имеете. Человек вы решительный. А у нас тут, – он оглянулся на дверь, – понимаете, время такое. Кто не успел, тот опоздал.

– К чему не успел?

– К деньгам, Виктор Степанович. К большим деньгам.

Кормачев молчал. Он умел молчать так, что собеседник начинал нервничать. В Афгане научился: слово – пуля, выпустил – не поймаешь.

– Вагон серы, – выдохнул Иванцов. – Списать можно. Технически. У нас в цехе пересортица, недовложения, фонды… Я все пробил. Товар идет на Алма-Ату, а пойдет… в другое место.

– В какое?

– Это не ваша забота. Ваша забота – подписать бумаги. Получите долю. Хорошую долю. Заводу – тоже перепадет, не обидим.

Кормачев встал. Подошел к окну. За окном дымили трубы, грохотали составы, люди в ватниках тащили ломики и лопаты – обычная заводская жизнь.

– Ты понимаешь, что предлагаешь? – спросил он не оборачиваясь.

– Понимаю. Работу.

– Работу? Это воровство, Иванцов. Уголовный кодекс. Статья.

– Виктор Степанович, – Иванцов подошел ближе, задышал в затылок, – какой кодекс? Вы газеты читаете? Там теперь кооперативы разрешили. Частная инициатива. Рынок. А у нас что? Завод стоит, люди без зарплаты сидят, дети голодные. Мы не воруем – мы выживаем.

Кормачев резко обернулся:

– Ты перед детьми своими эти речи толкай. Перед собой. Я в Афгане за державу воевал. За эту самую, которая теперь, по-твоему, умерла.

– Она и умерла, – тихо сказал Иванцов. – Только вы, Виктор Степанович, последний, кто этого не заметил.

Он положил на стол пухлый конверт.

– Здесь три тысячи. Задаток. Подумайте. Я зайду через три дня.

И вышел, оставив после себя запах одеколона и тяжелое, липкое чувство предательства.

Ночью Кормачев не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как дышат дети в соседней комнате. Сын Пашка, одиннадцать лет. Дочки-двойняшки, восемь. Спали в обнимку, как кутята.

Надя повернулась, положила руку ему на грудь:

– Витя, не мучайся. Откажи ему.

– Отказал уже.

– А конверт?

– Верну. Завтра.

Надя помолчала. Потом сказала тихо, в темноту:

– В магазине масла нет вторую неделю. Сахар по талонам. Колбаса – только если в горкоме знакомые.

– Прорвемся.

– А Пашка в школу в чем пойдет? Ботинки прохудились. Новые – шестьдесят рублей.

Кормачев молчал.

– Я не про то, – быстро сказала Надя. – Ты не думай. Я за тобой хоть в огонь. Просто… страшно, Витя. Время такое. Все вокруг куда-то бегут, хватают, тащат. А мы как стояли, так и стоим.

– Стоять тоже надо уметь, – сказал Кормачев. – Не все бегом.

Он обнял жену, прижал к себе. Чувствовал, как бьется ее сердце – часто, тревожно.

– Спи, Надюха. Утро вечера мудренее.

Но сам не спал до рассвета.

Утром он пошел к директору.

Дорога на завод лежала через весь поселок. Точнее, через город – Заринск уже назывался городом, хотя, по сути оставался большим поселком. Деревянные дома с резными наличниками, огороды, сараи, и среди этого – новые пятиэтажки, построенные для заводчан.

В центре стоял Дом культуры «Строитель». Афиша: «Танцы. Вход 1 руб. Играет ВИА „Контраст“».

Возле ДК курили пацаны. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Один, самый рослый, в спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками, проводил Кормачева взглядом.

– Слышь, дядя, – окликнул он. – Закурить не найдется?

Кормачев остановился. Посмотрел на пацана.

– Не курю.

– А че такой серьезный?

– А че мне веселиться?

Пацан усмехнулся, сплюнул сквозь зубы. Трое его приятелей засмеялись.

– Слышь, Граф, – сказал один из них, мелкий, с бегающими глазами, – это ж начальник цеха с КХЗ. Коршун, кличут.

Граф – тот самый, в «Адидасе» – присвистнул:

– О, Коршун. Слышал. Афганский. Воевал, говорят.

– Воевал, – подтвердил Кормачев.

– И чего? Помогло?

– А тебе чего надо, парень?

Граф подошел ближе. Вблизи оказался совсем молодой – лет семнадцать, не больше. Но глаза уже не детские. Пустые, наглые, с прищуром.

– Мне, дядя, ничего не надо. Я сам даю. Кому надо.

Он полез в карман, вытащил пачку «Мальборо», закурил, выпустил дым в лицо Кормачеву.

– Ты на заводе смотри, дядя. Там скоро новые хозяева будут. Мы, например.

Кормачев взял его за грудки. Легко, как пушинку, приподнял над землей.

– Слушай меня, щенок. Я семь лет на заводе. Я его строил. Я за него воевал – не здесь, так там, где настоящие мужики кровь проливали. А ты… Ты еще сопли не утер, а уже «хозяева».

Он опустил Графа на землю. Тот отряхнулся, но глаз не отвел. Наоборот, улыбнулся криво:

– Сильный, дядя. Уважаю. Но время покажет.

– Время уже показывает, – сказал Кормачев и пошел дальше.

А за спиной слышал смех и слова, брошенные вдогонку:

– Коршун… ничего. Обломаем крылья.

Директор завода, Илья Матвеевич Круглов, сидел в кабинете с лицом человека, которого каждую ночь давят кошмары. Крупный, седой, с тяжелой челюстью, он когда-то казался несгибаемым. Теперь сгибался под грузом проблем.

– Садись, Кормачев, – кивнул он. – С чем пришел?

Кормачев положил на стол конверт.

– Иванцов приходил. Вот.

Круглов раскрыл конверт, посмотрел на пачки денег, не считая. Закрыл.

– Знаю. Он и ко мне приходил.

– И что?

– А то. Время такое, Виктор. – Круглов встал, подошел к окну. – Мне Москва спустила план. А чем выполнять? Оборудование изношено, сырья нет, люди бегут. В кооперативы бегут, в челноки, в бандиты. Ты знаешь, сколько у нас за прошлый месяц уволилось? Сто двадцать человек. Сто двадцать! А нам кокс давать. Краю нужен кокс.

– И что, Илья Матвеевич? Воровать начнем?

Круглов обернулся резко:

– А ты мне другой выход предложи! Предложи!

Кормачев молчал.

– Иванцов – шестерка, – продолжил Круглов уже спокойнее. – За ним люди стоят. Серьезные люди. Из Барнаула. Они уже половину края под себя подмяли. Лес, вагоны, мясо. Теперь до нас добрались.

– И что? Отдадим завод?

– Не отдадим – разнесут. Ты не знаешь, что сейчас в Барнауле творится. Война. Настоящая. Стреляют каждую ночь.

Кормачев сел на стул. Смотрел на директора, и впервые за много лет не знал, что сказать.

– Я Иванцову отказал, – наконец произнес он.

– Правильно, – кивнул Круглов. – Только он все равно свое возьмет. Другими руками. А тебя, Виктор, я попрошу… Ты мужик крепкий, в обиду завод не дашь. Присмотри тут. За людьми. За порядком.

– Я начальник цеха, а не сторож.

– Теперь все мы сторожа. – Круглов тяжело опустился в кресло. – Ладно, иди. Деньги эти… в партком сдай. Пусть оформят как спонсорскую помощь детскому саду.

Когда Кормачев вышел из проходной, уже темнело.

Октябрь. Холодно. Ветер гнал по асфальту первые снежинки, перемешанные с угольной пылью. Заринск пах заводом – коксом, химией, железом. Этим запахом пропиталось все: одежда, волосы, еда, сны.

У остановки толпился народ. Ждали автобус. Автобусы ходили редко, по расписанию, которое никто не соблюдал.

Кормачев решил идти пешком.

Шел мимо пятиэтажек, мимо деревянных бараков, мимо кооперативного ларька, где продавали что-то непонятное в ярких упаковках – жвачку, импортные сигареты, лимонад «Пепси» по три рубля за бутылку. Возле ларька толклись те же пацаны. Граф сидел на корточках, курил, сплевывал.

Увидел Кормачева, кивнул:

– Здорово, дядя. Идешь?

– Иду.

– А мы стоим. Думаем.

– О чем?

– О жизни. – Граф встал, подошел. В темноте глаза блестели. – Слышь, дядя, а че правда, что ты в Афгане людей убивал?

– Правда.

– Страшно было?

– Страшно.

– А щас не страшно?

Кормачев остановился. Посмотрел на пацана. На его «адидас», на золотую цепочку, на наглую улыбку.

– А чего мне бояться? Я свое отбоялся.

– Зря, – сказал Граф серьезно. – Щас самое страшное начинается. Бабки решают. А у кого бабок нет, тот говно.

– У тебя есть?

– Будут.

– Откуда?

Граф усмехнулся, кивнул в сторону завода:

– Оттуда. Химия, дядя. Большие деньги.

– Завод государственный.

– Был государственный. Скоро ничей будет. А потом – наш.

Кормачев шагнул к нему. Пацаны подобрались, но Граф остановил их взмахом руки.

– Ты, Коршун, не кипятись. Я тебе по-человечески говорю. Время меняется. Мы меняемся. Хочешь жить – умей вертеться. А хочешь героя из себя строить – строй. Только герои долго не живут. Тем более в Заринске.

Он развернулся и пошел к ларьку. Пацаны потянулись за ним.

Кормачев стоял на ветру, смотрел им вслед, и впервые за долгие годы ему стало по-настоящему холодно.

Дома ждала Надя с новостью:

– Витя, Пашка сегодня из школы пришел – синяк под глазом. Говорит, подрался.

– С кем?

– Со старшеклассниками. Те деньги требовали. На общак, говорят, сдавай. А он отказался.

Кормачев прошел в комнату. Сын сидел за столом, делал уроки. При появлении отца втянул голову в плечи.

– Покажи.

Пашка поднял голову. Левый глаз заплыл, под скулой – багровый кровоподтек.

– Кто?

– Да так… пацаны.

– Имена.

– Граф, – тихо сказал Пашка. – Он теперь в школе главный. Всех построил. Кто не платит – бьют.

Кормачев сел рядом.

– А ты?

– А я не плачу. Ты учил: не бойся, не сдавайся, за правое дело стой.

Кормачев обнял сына. Прижал к себе. Чувствовал, как колотится сердце – маленькое, горячее, живое.

– Молодец, – сказал он. – Правильно.

И подумал: а правильно ли?

В Афгане он знал, где враг, где свой. Здесь все смешалось. Директор завода предлагает закрывать глаза на воровство. Снабженцы тащат вагонами. Пацаны в «адидасе» строят школы. Государство, за которое он воевал, рассыпается в труху.

Где правда? Где свой? Где враг?

Он вышел на крыльцо. Закурил – первый раз за полгода. Смотрел на дым, на звезды, на огни завода, который никогда не спал.

И думал о том, что война, оказывается, не кончилась. Просто сменила форму.

Глава 2

Смотрящие

В Барнауле в тот же вечер решались судьбы.

Ресторан «Алтай» на проспекте Ленина считался лучшим в городе. Хрусталь, белые скатерти, официанты в смокингах. Цены такие, что простому инженеру не потянуть – месячная зарплата за ужин.

В отдельном кабинете сидели трое.

Нурухман Мамыров – Мутай – был похож на восточного князя, случайно занесенного в сибирскую глушь. Дорогой костюм, золотые часы «Ролекс», перстни на пальцах. Лицо спокойное, даже сонное, но глаза острые, как бритва. Когда он смотрел на человека, тому хотелось провалиться сквозь землю.

Напротив сидел Николай Кузьмин – Младенец.

Кличку он получил за странную привычку: когда нервничал, начинал сосать палец, как грудной ребенок. Говорили, что после ранения в голову у него что-то повредилось. Но те, кто видел его в деле, знали: Младенец опасен, как загнанный в угол волк. Худой, нервный, с дергающимся глазом, он пил водку стаканами, но не пьянел.

Третий был гостем. Приезжий из Москвы. Представительный, в очках, с мягкими интеллигентными манерами. Говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память.

– Ситуация, господа, следующая, – говорил москвич. – Союзное руководство теряет контроль. Республики потянули одеяло на себя. Вам, здесь, в Сибири, нужно определяться. Либо вы остаетесь с Россией, либо…

– Мы и так Россия, – перебил Мутай.

– Россия Россией, но власть теперь будет на местах. Край, область, район. Кто контролирует ресурсы, тот контролирует всё.

– А мы что, не контролируем? – усмехнулся Младенец. Глаз дернулся сильнее. – Лес наш, вагоны наши, мясо тоже через нас идет.

– Лес, мясо – это хорошо, – кивнул москвич. – Но есть химия. Кокс. Металл. Без металла нет заводов. Без заводов нет страны. А без страны – нет вас.

Он помолчал, давая словам улечься.

– Алтайский коксохимический – это алмаз. На него уже смотрят из Кемерова. Из Новокузнецка. Из Москвы. Если вы упустите его, вас сомнут.

Мутай налил коньяк. Выпил, не чокаясь.

– А что ты предлагаешь?

– Я ничего не предлагаю. Я информирую. А предлагать будете вы сами.

Москвич встал, одернул пиджак.

– Мне пора. Поезд через час. Думайте, господа. Время не ждет.

Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тяжелую тишину.

Мутай и Младенец сидели молча. Каждый думал о своем.

– Ну что, Коля? – спросил наконец Мутай. – Делить будем?

– А чего делить? – Младенец дернул щекой. – Завод наш. Край наш. Кто сунется – получит.

– Получит, – согласился Мутай. – Только сунутся многие. И не все с пустыми руками. У кемеровских свои люди в Москве. У новокузнецких – свои. А у нас?

– У нас – Алтай.

– Алтай – это красиво. Но Москва решает.

Младенец встал, прошелся по кабинету. Подошел к окну, посмотрел на ночной город. Огни проспекта Ленина, троллейбусы, редкие прохожие. Обычная жизнь, которая ничего не знала о том, что решается в эту минуту.

– Мутай, – сказал он не оборачиваясь, – я воевал за эту землю. Кровь проливал. Меня здесь каждая собака знает. И ты знаешь. Мы вместе начинали. Вместе поднимемся. Или вместе ляжем.

– Вместе, – кивнул Мутай. – Только ты, Коля, с головой не дружишь. Дерганый стал. Спишь плохо.

– А ты бы спал хорошо, если б тебе пулю в башку не достали? – Младенец резко обернулся. Глаза горели. – Я каждую ночь ту пулю чувствую. Она там, внутри. Шевелится. Иногда кажется – сейчас лопнет голова. А ты про сон говоришь.

– Лечиться надо.

– Чем лечиться? Наши врачи? Москва лечит? Нет, Мутай. Только белый порошок помогает. – Он достал из кармана маленький целлофановый пакетик, повертел в пальцах. – Вот мое лекарство.

Мутай поморщился:

– Брось ты это, Коля. До добра не доведет.

– А до добра меня уже ничто не доведет. Мне бы дело сделать. Завод взять. Край подмять. А там… там видно будет.

Он спрятал пакетик, сел за стол, налил водки.

– Завод, говоришь, алмаз? – спросил он, глядя в рюмку. – Значит, надо брать. А кто там сейчас?

– Директор Круглов. Старый, честный, упертый. Не подмажешь.

– А через кого можно?

Мутай задумался:

– Есть один. Иванцов. Снабженец. Хитрожопый, но свой. Через него можно попробовать.

– Пробуй, – кивнул Младенец. – А я тут… присмотрю.

Он опрокинул рюмку, даже не поморщившись. Встал.

– Поеду я. Дела.

Вышел, не попрощавшись.

Мутай остался один. Сидел, смотрел на недопитую бутылку, на остатки еды. Думал.

Младенец сдавал. Это было видно. Наркотики, нервы, пуля в голове – все это делало его опасным. Опасным непредсказуемо. С таким можно идти в разведку, но нельзя строить империю.

А империю строить надо.

Мутай налил еще коньяку, выпил медленно, смакуя.

Заринск. Кокс. Химия.

Это будет его.

В это же время в Заринске Иванцов сидел в своей квартире и пересчитывал деньги.

Квартира у него была хорошая – трехкомнатная, в новом доме, с евроремонтом. Мебель импортная, стереосистема «Акай», телевизор «Панасоник» – редкость по тем временам.

Жена спала. Иванцов не мог уснуть.

Сегодняшний разговор с Кормачевым не давал покоя. С одной стороны – мужик упертый, афганский, с такими сложно. С другой – именно такие и нужны. Честные, но загнанные в угол. У честных, когда их прижимает, сдают тормоза.

Иванцов знал это по себе.