Он велел подать мандолину и запел, сам себе аккомпанируя. Голос у него был грубоват, но приятен, напев показался мне печальным и странным, но я не понял ни одного слова.
– Если не ошибаюсь, – сказал я ему, – вы спели не испанскую песню. Она походит на сорсико, которые мне доводилось слышать в Провинциях[3], а слова песни, видно, баскские.