Пролог

Сотни тысяч оборотов солнца назад

Ундэс стоял посреди степи, залитой кровью. Горе и отчаяние гнули его прежде сильную и несгибаемую спину к земле, пропахшей железом и пеплом. Он устал. Раз за разом объединяя племена в одно, призывая сражаться за свободу, он вел их к погибели. Так случилось и в этот раз. Тот, кто прежде был другом – пришел с железом и черным иссушающим дыханием. Тот, кто прежде благоговел перед жизнью – теперь пировал бывшими соплеменниками, считая, что это даст ему большей силы, чем есть. Тот, кто собирался закрыть прореху и не пустить чернь в родную степь – стал ее верным слугой. И Ундэс уже не знал, как оправдать надежду людей, поверивших в него.

– Мой главный враг и мой лучший друг стоит, как поверженный, на коленях, – раздался у него за спиной громогласный голос. Раньше в этом голосе звучали смех и любовь, сейчас – лишь выжженное пепелище и ни капли теплоты.

– Нугай, – Ундэс с усилием выпрямил спину и поднялся. Тело, изнуренное битвами, еле держалось на ногах. Но он не мог позволить насмешек тому, кто когда-то был его другом, – ты решил снова встать на путь, указанный духами?

– Духами? – Нугай расхохотался. Но этот смех не был смехом того, кто пас вместе с Ундэсом коз в детстве и собирал под одними знаменами племена в юности. В этом смехе бушевали гром и молнии, грозящие обратить любого, кто встанет против, в горящую головешку. – Помогли тебе твои духи выиграть хоть одну битву? Твои люди трупами усеивают степь от этих гор и до южных, в то время как мои только крепнут на вашей крови и мясе. И ты все еще веришь в духов?

Нугай цокнул языком и, расправив плечи, огляделся. Степь, еще недавно цветущая, представляла собой печальное зрелище. Травы были вытоптаны лошадьми и покрыты кровью. Она застыла на земле чернеющими пятнами. Тут и там валялись стрелы, обломки луков и прочего оружия. И головы. Отрубленные головы чьих-то отцов, мужей и сыновей.

– Не переживай, друг мой, – вдруг хохотнул Нугай, – скоро ночь трех лун. Время, когда чернь дарует мне на три дня черное дыхание. И тогда твоя степь станет чище – никаких трупов, только черепа и кости, и то, если повезет.

Ундэс содрогнулся от ужаса и омерзения. Он помнил еще, что такое это черное дыхание, когда от одного только выдоха Нугая и его приближенных все, чего этот выдох коснется, превращается в труху без права на выживание.

– Почему я до сих пор жив? – смиренно спросил Ундэс.

– Потому что ты мой друг? – удивленно поднял бровь Нугай. – Или потому, что чернь требует себе новое тело. Переходи на мою сторону, – вдруг горячечно зашептал он, и жгучие глаза его заблестели, – переходи, и мы снова будем вместе, как раньше, манай ахыг¹.

– Никогда.

И это слово упало между ними, как камень. Нугай сразу же отстранился и только хмыкнул в ответ.

– Тогда в следующий раз спасения не жди, – бросил он холодно, словно Ундэса для него больше не существовало, и развернулся в сторону гор. А Ундэс стоял и смотрел вслед тому, кто недавно был его другом, старшим братом, его семьей. И Сердце разрывалось в клочья.

– Как мне остановить его?! – упав на колени, выкрикнул он в синее небо, безразлично взирающее на него свысока. Пальцы больно впились в землю, оставляя на ней глубокие борозды.

«Мы поможем тебе, если ты готов принять помощь», – вдруг услышал он незнакомые голоса. Они двоились, троились, звучали где-то внутри него, и это пугало не меньше, чем Нугай.

– Кто вы?

Вдруг воздух перед ним зарябил и впереди появились словно сотканные из ничего фигуры. Две женские и две мужские.

– Мы духи этих земель. Вы зовете нас землей, водой, огнем и воздухом. И мы поможем тебе, человек.

Ундэс бросил короткий взгляд на сломанный щит и труп мальчишки, что только два оборота солнца назад прошел инициацию… И кивнул. Сил на слова у него не осталось. Но духи поняли его.

– Тогда тебе надо в Колыбель. Зови нас, как дойдешь.

И фигуры, снова подернувшись рябью, растаяли, будто их и не было.

Следующие несколько дней Ундэс провел в пути к священной горе, которую в народе называли Колыбелью. У всех племен, собранных Ундэсом под единым знаменем, считалось, что там место силы. Женщины, которые не могли зачать, поднимались на вершину, чтобы омыться в водах горных озер. Женщинам, которые не могли разродиться – давали настойку трав, собранных в Колыбели. Мужчины же проходили в горах инициацию. Говорили: «Если выживешь и справишься с трудностями, что преподнесут тебе духи Колыбели – значит, готов встать рядом с остальными воинами».

На вершине Ундэс оказался, когда на небо выкатились три луны. По коже от озноба и предчувствия неотвратимой беды пошли мурашки. Ундэс знал – сегодня Нугай снова отправится туда, где нет ничего, кроме черноты. Когда-то любопытный и любознательный, Нугай хотел выяснить, что там, где заканчивается мир. Выяснил. И теперь воины гибнут, как мухи, поверженные его силой и силой его дыхания.

– Ты добрался.

Воздух снова пошел рябью. Обессиленный, Ундэс опустился на землю и прикрыл глаза. Он не знал, что его ожидает, и не хотел знать. Впервые ему показалось, что он слишком много взвалил на свои плечи. Люди умирают, степь захлебывается в крови, и нет этому конца и края. Долго ли еще он сможет удерживать Нугая в степи, не пускать его дальше? Да и стоит ли это жизней ни в чем не повинных воинов? Ундэс не знал.

– Подойди к озеру, что под знаком семи старцев, – проговорил один из духов, – и опусти туда обломок своего щита.

Ундэс, не найдя в себе сил подняться, пополз к озеру на животе, цепляясь онемевшими пальцами за землю. Холодная и жирная, она неприятно липла к рукам, забивалась под ногти, комьями летела в лицо. Оказавшись около озера, Ундэс двумя руками опустил в воду сердцевину от щита, которую сохранил в память о погибших, и почувствовал, как слабость отступает.

– А теперь дай мне сделать свое дело, – произнес дух и, пройдя сквозь Ундэса, вошел в озерные воды.

Озеро всколыхнулось и затихло. Запахло влагой и чистотой. А потом вода засияла мягким голубым светом.

– Что это?

– Я очистила обломок от крови и скверны. Теперь запах смерти с него смыт, – произнес дух воды, и небольшая волна выбросила обломок на берег.

Ундэс взял его в руки и вдруг ощутил спокойствие. Словно все шло так, как должно.

– Теперь протяни его мне, – проговорил второй дух, вырастая за плечом.

Ундэс подчинился, и дух, взмахнув полупрозрачными ладонями, поднял обломок в воздух. Сильнее задул ветер, загудели вершины деревьев, всколыхнулось озеро. Обломок будто подхватил маленький смерч – он оказался в центре сгущающейся воронки и поднимался все выше, пока не стал еле различимым в ночной густой темноте.

А потом вдруг рухнул прямо в ладони Ундэса.

– Я напитал обломок свободой и чистыми мыслями. Теперь он будет служить только правым, – и второй дух, снова взмахнув руками, отступил в сторону.

Не успел Ундэс ничего ответить, как под ногами задрожало. Он покачнулся и, не удержавшись, опустился на одно колено. Земля под ним, еще недавно такая холодная, обжигала.

– Опусти обломок в углубление, – произнес третий дух.

Ундэс и на этот раз послушался, укладывая обломок щита в появившуюся ямку. Пальцы его дрожали от напряжения и ожидания, но ничего не произошло. В это раз не было ни сияния, ни смерча. Обломок просто лежал в земле.

– Моя сила – в твердости и постоянстве. Не удивляйся, смертный, – дух будто почувствовал его неуверенность, – я дала обломку силу ограждать и служить ключом. Для этого не нужны ни сияние, ни смерч, ни что-то еще.

И третий дух тоже отошел, открывая путь последнему.

– А теперь, – сказал четвертый, – положи обломок на камень.

Ундэс осторожно поднял то, что когда-то было сердцевиной щита, и понес в центр поляны на большой валун. Он шел, и ему казалось, будто перед ним расступаются травы и склоняются в поклоне цветы. Сама природа благоволила ему и тому, что сейчас происходило.

Когда обломок лег на камень, четвертый дух прикрыл глаза, что-то прошептал и дунул. Ундэс почувствовал, как жарким дыханием опаляет ресницы, обжигает кожу. А обломок горел, обтекаемый жидким пламенем. И синий камень посередине становился ярче.

– Я наполнил его силой оберегать и не даваться в руки недостойному, – проговорил четвертый дух.

А потом они все взялись за руки, встали вокруг камня и, опустившись на колени, затянули печальную песнь на незнакомом языке. И в песне этой слышался шум травы, плеск волн, шепот ветра и треск костра. Где-то вдалеке завыл волк. А Ундэса накрыло спокойствие и умиротворение. Впервые за много лун он чувствовал уверенность в том, что справится, не может не справиться.

– Теперь это Печать Жизни и Времени, – в унисон проговорили духи, расступаясь перед Ундэсом, – и ты ее владелец. Прикоснись камнем к открытой коже оскверненного, и он окажется запечатан по ту сторону гор. Мы сделали все, что могли. Теперь дело за тобой.

И они тут же исчезли, будто и не бывало. А Ундэс взял Печать в руки и улыбнулся. Он знал, что делать дальше.

Еще через несколько лун он спустился с гор по ту сторону, что называли краем мира. Затянутое пеленой небо нависало над головой, словно грозя вот-вот обрушиться на землю. Дышалось тяжело, но Ундэс не останавливался. Он шаг за шагом приближался к месту, которое должно было стать последним пристанищем его друга, впустившего в себя чернь.

Совсем скоро его заметили. Страшные великаны, чья смуглая кожа отливала зеленью, скрутили Ундэса и поволокли к тому, кому подчинялись. Ундэс не понимал, почему, но ясно видел – воинство Нугая сильно, ибо ни один из воинов не может воспротивиться его воле. Словно куклы в его руках – они служили верой и правдой, забывая обо всем, что могло помешать этому служению.

– А вот и ты. Неужели решил внять голосу разума, манай ахыг? – Нугай самодовольно улыбнулся, накручивая на широкое запястье цепь от кистеня.

– Решил, что, если встану с тобой по одну сторону, безвинные перестанут умирать в муках, – смиренно поклонился Ундэс бывшему другу.

– Глупо было верить в это.

Нугай резко выбросил руку вперед, и шипастый шар кистеня пролетел на расстоянии нескольких пальцев от головы Ундэса. И Нугай расхохотался, заметив, как дернулся его противник.

– Отпустите его, – Нугай лениво взмахнул рукой, и великаны тотчас же выполнили его приказ. Ундэс от неожиданности покачнулся, но устоял на месте. – Сразимся. Если не умрешь – я подумаю о твоем глупом желании сохранить чужие жизни. Совсем не убивать не получится – черни необходимо питание. Но… младенцев и женщин можно попридержать.

Ундэса передернуло от отвращения и боли при этих словах. Где тот юноша, что мечтал привести в свою юрту пышногрудую Сайну и воспитать сына от нее? Ее бы он тоже «попридержал»? Живот скрутило, дыхание сперло от подступающей тошноты.

– Ты готов, манай ахыг? Или передумал?

И Ундэс кивнул, доставая из-за пояса обломок щита, ставший грозным оружием.