Серия «Мастера приключений»

Перевод с французского Л.И. Мерзона

Иллюстратор Орас Кастелли

© Мерзон Л.И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Вече», 2026

Предисловие

– В «Газете для всех», – сказала мне маркиза, – я прочитала ваш неправдоподобный роман, которому вы дали название «Золотые ножи»^[1]. Мне нравится, когда в романах описывается реальная жизнь, и часто упоминаются чашки чая, бутерброды с маслом и рецепты консервирования артишоков. Поначалу я подумала, что речь пойдет о столовых ножах. Я даже решила, что Уильям, этот прекрасно воспитанный человек, собравшийся жениться на дочери методистского пастора, принесет их в качестве свадебного подарка в дом священника в футляре из шагреневой кожи. Мне очень хотелось узнать, что еще намерен вытворить ваш разорившийся лорд. Например, в коробке с ножами можно спрятать любовную записку. А если предположить, что действие происходит в Новом Орлеане, то можно допустить всякое. Например, коробка с ножами пропадает, и подозрение падает на какого-нибудь дядю Тома, которого нещадно колотят, после чего на шестистах страницах нам втолковывают очевидные вещи, вроде того, что рабство позорит страну, в которой с утра до вечера рассуждают о свободе…

– Иными словами, сударыня, вы разочарованы?

– А вы чего ждали? Надо же было придумать такое: по Парижу бродит дикарь! Слава Богу, что этот немой гурон не вознамерился написать новые «Персидские письма»! Какое счастье, что ваш гурон не наделен разумом Вольтера и не воспользовался своим исключительным положением, чтобы издать курс естественной философии! Следует ли это понимать так, что вашему ирокезу пришлись по душе наша религия и наше правительство? А чего стоят все эти безумные приспособления, вывезенные из Нового Света, которые вы разместили на холме Монмартра! А дуэль по-американски в предместье Сен-Дени!..

– Ничему из этого вы не поверили, сударыня?

– Конечно, нет… Между прочим, я знаю гораздо более захватывающую историю…

– И вы в нее верите?

– Как же можно в нее не верить, ведь это история моего нотариуса!

* * *

Так уж мы устроены. Среди нас не найдется ни одного человека, который хотя бы раз в жизни, выслушав интересный рассказ, не произнес бы фразу, в которой содержатся два противоречащих друг другу утверждения:

«Это неправдоподобно, но мне известны еще более удивительные приключения».

Имеется в виду, что известные ему приключения заведомо правдоподобны.

– Но почему вы так считаете?

– Потому что это исторический факт.

– Неужели? А что вы называете историческим фактом?

* * *

Итак, он нотариус. К чему это скрывать? Причем парижский нотариус. Этот факт не делает чести всем остальным нотариусам, но и нисколько их не унижает. Он силен, как атлет, и отважен, как лев. Он хладнокровен, как краснокожий, и сообразителен, как дикарь с бульвара Капуцинок. Он добр, молод и красив. Он женился по любви на самой изысканной женщине…

И при этом он нотариус. Зачем он выбрал такую профессию? Он уверяет, что по призванию. Читателю еще придется в этом убедиться.

Вашему вниманию предлагается невыдуманная история Роже Казаля де Лавара, которого приятели зовут Роже-Добряк^[2] и который в настоящее время является нотариусом госпожи маркизы.

Часть первая
Договор купли-продажи и брачный контракт

I. Гнездышко птички-славки

Прямо над резным каменным карнизом, окаймляющим крышу старого дома, располагалась маленькая дощатая площадка. Такая архитектурная причуда объясняется тем, что это был старый дом, расположенный в старой части Парижа, окна которого выходили на кедры Ботанического сада и одновременно смотрели на боковую часть Пантеона и тенистые аллеи Люксембургского сада. На площадке тоже имелся свой садик, который в тот вечер нежился в лучах заходящего солнца. Садик состоял из четырех горшков с розовыми кустами, двух горшков с душистым горошком и двух горшков с анютиными глазками.

В комнате имелось круглое мансардное окошко, из которого из-за крыш домов можно было разглядеть равнину Монруж.

Напротив окна и совсем рядом с кроватью, отгороженной чистенькой веселой занавеской из набивного кретона с рюшами по одиннадцать су за метр, располагалась небольшая дверь. Ничего не скажешь, прекрасно устроилась наша Нанон! Помимо такой миленькой и чистенькой комнатки, в которую мы с вами заглянули, в ее распоряжении еще имелся чуланчик, где хранились ее платья, и стояла печь с припасенными на зиму дровами. За все это великолепие просили всего сто пятьдесят франков в год. Сами понимаете, как завидовали нашей героине все флористки Латинского квартала.

Роже добирался до нее с другого берега Сены. Он уже не был студентом и проживал в деловом квартале, расположенном за Пале-Рояль. С высоты своей мансарды Нанон еще издали могла видеть, как он идет к ней через Люксембургский сад.

Нанон уже исполнилось двадцать лет, а Роже исполнилось ровно столько, сколько необходимо, чтобы стать нотариусом.

При этом по сравнению со своей Нанетой Роже был совсем еще ребенком.

Вы и без меня уже догадались, что они были влюблены друг в друга. Но это была не та влюбленность, которая распространена в игривых кварталах, обожаемых разными серьезными людьми, вроде молодых докторов или судейских чиновников, которые года три предаются любовным утехам, а затем дремлют и скучают всю оставшуюся жизнь. Для того и придумали провинцию, чтобы молодые провинциалы могли вкусить безумства парижской жизни, благодаря которым три года непрерывной зубрежки вспоминаются ими, как самое веселое время жизни.

В комнатке Нанеты не было камина, поэтому два дорогих ей портрета висели по левую и правую сторону от вытяжной трубы ее печурки. На одном из них был изображен седой кавалерийский капитан, а на другом немолодая женщина, сохранившая остатки былой красоты. Так и жила Нанета под их неусыпными взорами. При этом своего Роже она любила совсем не так, как принято любить в Латинском квартале.

Да-да! Нанета была девушкой разумной, хотя и слегка сумасбродной. Роже постоянно повторял ей: «Когда ты станешь моей женой…»

«Жди-дожидайся!» – ворчала старая привратница, которой Нанета всегда без опоздания вносила плату за комнату.

Та же самая привратница, закончив ворчать, добавляла: «Пейте больше воды!»

Нанон и пила воду или вино в зависимости от того, что имелось под рукой.

И при этом она продолжала верить всему, что говорил Роже.

А что же Роже? Он верил, что данное им слово тверже железа. Во всей Франции и Наварре не нашлось бы такого же преданного молодого человека, каким был Роже. Если бы кто-то решился спросить, каковы его намерения в отношении Нанеты, то на него устремился бы гордый открытый взгляд, полный искреннего удивления. Ну надо же задавать такие смешные вопросы! До встречи с Нанетой он вел весьма беспорядочную жизнь, из-за чего его старушка-мать буквально умирала от расстройства чувств…

Штука в том, что у Роже имелась мать, женщина тихая и ласковая, которая одновременно была особой благородной и в то же время буржуазной. Благородной ее делали воспоминания, которыми она жила, а буржуазная сторона ее натуры проистекала из страстного желания как можно лучше устроить в жизни своего дорогого сына. Я не уверен, что люди, принадлежавшие к роду Казаль де Лавар, когда-либо участвовали в крестовых походах, и тем не менее наша добрая дама очень гордилась своим происхождением. Так, она утверждала, что один из ее предков служил под началом герцога Мортемара, а другой представитель рода Казаль де Лавар командовал эскадрой, правда, не приобрел такой же известности, как Жан Барт.

Как часто, испуская горестный вздох, она повторяла: «В прежние времена мы принадлежали к дворянству шпаги».

Но сколько ни гордись своими предками, а приходится думать о том, как пристроить юного Роже. Ее сын мог бы стать прекрасным военным. Но увы! В тот момент он служил клерком у мэтра Дени-Тибюрса Пьеданиэля, нотариуса Общества ценителей благородных вин и компании «Бодельон» (производство концентрированных удобрений).

Роже был стопроцентным парижским парижанином, что встречается довольно редко. Нанета родилась в Бретани в окрестностях города Орэ. Ее отец, старый солдат, всю жизнь мечтал стать хозяином табачной лавки, да так и умер, не осуществив свою мечту. Мать, отдавшая всю себя воспитанию дочери, скончалась ненастным зимним вечером, когда девочке исполнилось четырнадцать лет. Так Нанета осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

На последние деньги она купила участок на кладбище рядом с могилой капитана. Там, в укромном уголке кладбища Монпарнас, всегда лежали свежие цветы и часто можно было видеть коленопреклоненную Нанету.

Вот так, возвращаясь с кладбища, Нанета впервые повстречала своего Роже. Было уже темно, когда она одна шла по бульвару, и тут ей перегородили дорогу подвыпившие студенты. Находившийся неподалеку Роже услышал, как чей-то детский голос взывает о помощи. Впоследствии вам еще не раз придется убедиться в том, как страстно он ненавидел всяческие приключения, но, попав в гущу событий, Роже всегда действовал сообразно обстоятельствам. Роже с отвращением разбил физиономии нескольким студентам, которые вскоре стали его близкими товарищами, и проводил Нанету до дома. По дороге они влюбились друг в друга.

Вот, собственно говоря, и вся история.

Нанон знала множество бретонских песен, которые она распевала с самого детства. Слушая, как она поет, Роже, сам того не желая, смеялся и плакал. У нее был слабый, но очень приятный берущий за сердце голосок. Такой голос часто раздражает старых завистливых женщин. Недаром привратница постоянно говорила жильцам: «Птички-славки поют только весной. Но погодите, скоро придет зима!»

Нанета ждала прихода зимы и продолжала петь. Все соседи знали припев ее любимой песенки, которую можно было услышать лишь в те минуты, когда она поливала свой садик. Все остальное время она сидела в четырех стенах и занималась лишь одним: она скручивала. Это такой технический термин, который известен всем работницам жалкого цветочного промысла. Она скручивала букетики васильков, легчайших садовых вьюнков, маков и других цветов, которые в ее волшебных пальчиках становились еще краше и милее.

По воскресеньям Нанон и Роже надевали одежду для загородных прогулок и отправлялись в окрестности Парижа, в те места, где раскинулись огромные поля, заросшие незабудками и гиацинтами. Оттуда они привозили огромные охапки свежих полевых цветов. В понедельник Нанета посещала торговку мадам Моконсей, которая учила ее делать удивительные букеты, приносившие торговке немалую прибыль. Нанета не видела в этом ничего плохого.

У Нанон были яркие светлые волосы, которые эффектно сияли при свете солнца. Они росли так пышно и обильно, что девушка едва с ними справлялась. Когда она сидела в одиночестве, ее темно-синие глаза печально устремлялись к небу. Ротик у нее был миниатюрный, веселый и подвижный, а нежный голосок, казалось, шел прямо из глубины ее доброго сердечка.

При этом в отваге она не уступала молодым мужчинам.

Роже сам не понимал, как сильно он ее любит. Он был красивым высоким парнем, элегантным от природы, излишне беззаботным и при этом парижанином до мозга костей, неспособным устоять перед парижскими соблазнами, которые часто сводят в могилу приехавших в Париж провинциалов. Роже обожал свою мать, а к работе относился равнодушно и выполнял ее чисто механически, как это свойственно людям неглупым и ленивым, к числу которых он и относился. Он искренне полагал, что рожден для работы в нотариате, который надежно защищен от каких-либо приключений. Приключения он ненавидел так сильно, что друзья называли его романистом, ушедшим на покой.

Редко можно встретить таких непохожих друг на друга людей, как Нанета и Роже. Каждый из них был противоположностью другого, однако, уж не знаю почему, но при виде одного из них сразу вспоминался другой, возможно, оттого что у обоих был открытый характер, и оба излучали уверенность и отвагу.

Однажды утром, когда они садились в фиакр для воскресной прогулки, привратница, у которой внезапно потеплело в том самом месте, где у людей находится сердце, ни с того ни с сего произнесла: «Все это слишком красиво и потому не может продолжаться долго. Такая парочка испортит жизнь всем остальным семействам».

И вот наступил вечер. На башне Сен-Жак пробило шесть часов. Обычно Роже являлся к половине седьмого. В шесть Нанета, как правило, еще сидела на своем рабочем месте, но в тот вечер она не прикоснулась к работе. Прячась за своими цветами, она всматривалась в дорожки Люксембургского сада. Происходило это в конце октября. Закатное солнце ярко освещало ее пустую комнатку.

Внезапно отворилась дверь чуланчика, и оттуда послышалось чье-то бормотание.

Нанон подскочила и закрыла дверь. В этот момент она была красной, как вишня. Но, закрыв дверь, она вдруг страшно побледнела, а ее глаза налились слезами. Девушка была так сильно взволнована, что, посмотрев ей в глаза, можно было подумать, что у нее помрачился рассудок. Какое-то время она сидела неподвижно, словно пытаясь собраться с мыслями, а затем уселась за свой рабочий столик и обхватила голову руками, которые сразу исчезли в огромной копне волос. Было видно, что ее грудь периодически сотрясают рыдания.

Будь вы на месте Нанеты, вы бы ничего не услышали, потому что ее гнездышко находилось на большом удалении от первого этажа, и звуки улицы влетали в него только через окно. А вот она сразу различила особые звуки. Она даже вздрогнула, а ее руки сами взметнулись и резким движением откинули волосы назад, чтобы было лучше слышно.

До чего она была очаровательна в тот момент со своими влажными покрасневшими глазами, перекошенным личиком и напряженной позой.

– Он появился раньше обычного! – прошептала она, вставая.

Она узнала шаги Роже, когда он еще только поднимался по первому пролету лестницы.

Одним движением руки волосы были собраны в узел и заколоты черепаховым гребнем, глаза были решительно вытерты, а на лице появилось подобие улыбки. Она схватила букетик цветов и уселась на свое обычное место у окна.

Роже поднимался медленно. Он был еще только на третьем этаже.

«А ведь он всегда быстро шагает через ступеньку!» – подумала она.

Ее красивые пальчики уже что-то скручивали, да еще как ловко! Одно движение – и готов букетик ландышей. В глазах девушки застыла смертельная тоска, а еще в них можно было углядеть глубокую озабоченность и признаки умственной работы. Ее страдание соседствовало с сомнением, а быть может, с надеждой.