НОЧНАЯ СМЕНА

роман

Пётр Сойфер

ПРОЛОГ

Джейку снилось, что он тонет — и это было бы терпимо, если бы он тонул сам.

Но в воде был кто-то ещё.

Он не видел лица. Видел руки — женские, знакомые, с обломанным ногтем на указательном пальце левой руки, — и эти руки не пытались выплыть. Они просто висели в тёмной воде, слегка покачиваясь, как водоросли. Как будто тело уже решило, а разум ещё не знал.

Мама.

Он рванулся к ней — и вода не сопротивлялась, она была слишком мягкой, слишком тёплой, совсем не похожей на воду, скорее на темноту, у которой есть вес. Он схватил её за запястье. Почувствовал пульс — медленный, с паузами, как у человека, который устал считать удары.

— Мам.

Она повернулась. Её лицо было спокойным. Не мёртвым — именно спокойным, что было страшнее. Так выглядит человек, который наконец перестал бороться с чем-то, с чем боролся очень долго.

— Всё нормально, — сказала она. — Иди спать.

— Я сплю, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже.

Он проснулся в три ночи на своём матрасе, в своей комнате, в квартире, где теперь было на одного человека меньше. За стеной было тихо. Он встал, прошёл по коридору, толкнул дверь материной спальни.

Она лежала на боку, лицом к стене. Плечи двигались — дышит. Он стоял в дверях, пока не убедился, что ритм ровный. Потом вернулся к себе и лежал до утра с открытыми глазами, не понимая, где кончался её сон и начинался его.

Ему было двенадцать лет. Отец ушёл девять дней назад.

Он не рассказал матери. Не потому что боялся напугать. Просто не было слов для того, что произошло — только ощущение, что он побывал там, где его не должно было быть. Как будто зашёл в комнату, не постучавшись, и увидел что-то, что не предназначалось ему.

Он запомнил её руки в воде. Обломанный ноготь на указательном пальце левой руки.

На следующее утро за завтраком он посмотрел на её руки. Обломанный ноготь. Именно тот палец.

Он ничего не сказал. Налил ей кофе. Сел рядом.

ЧАСТЬ I. ТЕХНИК

Глава первая. Техник

Нью-Йорк, март 2028 года.

Клиента звали Ричард Фолл, сорок семь лет, управляющий хедж-фондом, три года хронических кошмаров после развода. Не метафорических — буквальных: каждую ночь одно и то же, с вариациями, как сериал с плохим сценаристом. Джейк прочитал его за четыре встречи.

Сейчас он сидел в кресле в своей квартире на Клинтон-Хилл, держал в левой руке запонку Фолла, золотую, с монограммой, и ждал, пока граница между бодрствованием и сном станет достаточно тонкой, чтобы через неё можно было шагнуть.

Это занимало около двадцати минут. Раньше занимало больше.

Он думал о Фолле методично, без усилия. Статус: человек, построивший себя из ничего, смертельно боящийся вернуться в ничто. Нормы: контроль — это добродетель, слабость — это выбор, чужая боль — это неэффективность. Страх, который не может себе признать: что он ушёл из семьи не потому что жена была невыносима, а потому что сам был невыносим — и она просто первой это сказала вслух. Рутина: виски в одиннадцать, новости в одиннадцать пятнадцать, темнота в полночь, кошмар в час. Привязанность: дочь, восемь лет, которую видит по выходным и не знает, о чём говорить. Энергия: высокая, но поверхностная. Референтные группы: голоса в снах говорят его же словами, только с обвинительной интонацией.

Джейк знал, кем войдёт. Нейтральная фигура, почти невидимая — человек из техподдержки. Не судья, не спаситель. Просто кто-то, кто пришёл посмотреть, где течёт.

Граница истончилась.

Он шагнул.

Сон Фолла выглядел как переговорная комната — длинный стол, белые стены, флуоресцентный свет, который не отбрасывал теней. За столом сидели люди, которых Джейк не знал, но узнавал: тот, кто смотрит с разочарованием — отец; та, что смотрит с усталостью — жена; маленькая, которая смотрит и ничего не говорит — дочь. Фолл стоял во главе стола и объяснял что-то по слайдам, которых не было.

Джейк вошёл тихо. Сел в угол. Стал наблюдать.

Кошмар был простым — почти примитивным в своей честности. Фолл объяснял, объяснял, объяснял — цифры, графики, аргументы, — а они смотрели, и в их взглядах не было ни злости, ни осуждения. Только усталость. Только: мы тебя слышим. Мы просто не верим, что это важно.

Джейк нашёл источник за семь минут. Не в людях за столом — в самом Фолле, в том, как он держал указку: слишком крепко, побелевшие костяшки, как будто, если отпустить, всё рассыплется.

Он не рассыплется. Это и было то, чего Фолл не знал.

Работа заняла двадцать три минуты. Переговорная стала чуть меньше. Свет — чуть теплее. Люди за столом не исчезли, но их взгляды изменились: не усталость, а просто присутствие. Мы здесь. Мы смотрим.

Этого было достаточно.

Он вышел.

Квартира. Кресло. Запонка тёплая в кулаке.

Джейк открыл глаза, подождал, пока комната перестанет казаться плоской, и записал в телефон: Фолл. Третий вход. Источник — контроль как единственный язык близости. Нейтрализован. Рекомендация: не повторять.

Три входа — его правило. После третьего клиент начинает зависеть, а зависимость не входила в прейскурант.

Он перевёл взгляд на окно. Март, семь утра, Бруклин просыпался со своим обычным равнодушием. Джейк встал, поставил кофе и не думал ни о чём, кроме кофе.

Телефон вибрировал. Новое сообщение, незнакомый номер.

Мне дали ваш контакт. Это касается моего внука. Он в коме. Я готова заплатить.

Он посмотрел на сообщение. Отпил кофе.

Кома — не сон_, подумал он. _Это другое. Это сложнее. Это риск.

Он допил кофе. Написал ответ.

Когда вам удобно встретиться?

Встреча с Эвелин

Она назначила кафе на Монтегю-стрит, Бруклин-Хайтс. Не ресторан, не офис — кафе, где можно уйти быстро, если человек окажется не тем. Джейк это оценил.

Эвелин Ван дер Берг пришла на семь минут раньше него. Сидела лицом к двери, спиной к стене, с чашкой чёрного кофе и без телефона на столе. Маленькая, прямая, седые волосы коротко острижены. Одета просто — серый джемпер, тёмные брюки, ничего лишнего. На левой руке часы мужского размера, явно не свои.

Джейк вошёл, она посмотрела на него раньше, чем он успел её найти. Оценила за две секунды — он видел это по тому, как слегка расслабились плечи. Не успокоилась. Просто приняла к сведению.

— Моррис, — сказал он.

— Ван дер Берг, — сказала она. — Садитесь.

Не «рада познакомиться». Не «спасибо, что пришли». Просто — садитесь.

Она открыла папку — бумажную, не планшет — и положила перед ним фотографию.

Мальчик, лет восьми-девяти, светловолосый, смеётся в объектив. За спиной — строительные леса.

— Маркус, — сказала она. — Мой внук. Девять лет. Три недели назад на объекте упала балка. Рабочий погиб на месте. Маркус получил удар по голове, потерял сознание. — Пауза. — Физически здоров. Мозговая активность в норме. Не просыпается.

— Врачи говорят?

— Врачи говорят «ждите». — В её голосе не было горечи. Просто констатация. — Я нашла вашу студенческую статью о клинике в Бронксе — они использовали сновидческие техники для пациентов в вегетативных состояниях. Результаты были. Потом клинику закрыли.

— Я знаю. Я её написал.

— Я знаю, что вы её написали. Я также знаю, что вы больше не журналист. И что вы делаете вместо этого.

Джейк взял чашку. Не торопился.

— Кто дал вам мой контакт?

— Женщина, которой вы помогли два года назад. Паника в замкнутых пространствах, корни в детстве. Она сказала: он не психолог, не объясняет, просто делает. Я оценила формулировку.

— Я должен вам кое-что объяснить. Я работаю со снами. Кома — не сон. Граница между ними размыта, но она есть, и я не знаю, где именно она проходит у вашего внука. Риск застрять — реальный. Не метафорический.

— Что значит застрять?

— Значит, что я могу войти и не найти выход. Не физически — психически. Диссоциация, потеря ориентации, в худшем случае — то, что называют функциональным ступором. Это редко. Но это возможно.

Она смотрела на него без страха и без скептицизма.

— Я понимаю риск. Ваш риск. Что касается Маркуса — врачи уже три недели говорят «ждите». Я не умею ждать.

— Это я заметил.

Что-то в её лице дрогнуло — не улыбка, но близко к ней.

— Я уже решил, — сказал Джейк. — Мне нужно время, чтобы подготовиться. Две недели, возможно три. Мне нужно всё, что вы знаете о мальчике — не медицинское. Личное. Что любит, чего боится, как засыпал, что снилось. Есть ли что-то, к чему он был особенно привязан — игрушка, предмет, место.

Она открыла вторую страницу в папке. Плотный текст, мелкий шрифт, три страницы.

— Я подготовила, — сказала она просто.

— Вы не знали, соглашусь ли я.

— Нет. Но если бы вы согласились, время было бы важно. Я строила дома сорок лет, Моррис. Я не жду решения, чтобы начать готовиться к нему.

Он убрал листы во внутренний карман.

— Есть ещё один вопрос. Маркус был на объекте в день несчастного случая. Почему?

Первая пауза. Настоящая — не риторическая.

— Объект принадлежал его деду. Моему мужу. Питер умер два года назад. Маркус часто ходил туда с ним. В тот день Маркус пошёл один. Я не знала.

— Я свяжусь с вами через три дня.

Она встала первой. Протянула руку — крепкое, короткое рукопожатие.

— Моррис. Я навела справки о вас. Ваш отец — инженер-строитель. Это не имеет значения для работы. Просто я люблю знать, с кем разговариваю.

Она вышла раньше, чем он успел ответить.

Джейк остался с остывшим кофе и тремя страницами мелкого текста. Он достал листы и начал читать.

На первой странице, в самом верху, детским почерком было написано одно слово. Имя мальчика, выведенное старательно, с нажимом: Маркус. И под ним, тем же почерком: я ещё вернусь.

Джейк не знал, когда это было написано. Но рука не дрогнула.

Матрица не сходится

Он читал три дня.

Медицинские файлы — сначала, быстро, по диагонали: черепно-мозговая травма средней тяжести, отёк снят, неврологический статус стабильный, показатели ЭЭГ в пределах нормы для поверхностной комы. Врачи писали аккуратно, с профессиональной осторожностью, которая на языке родственников означала: мы не знаем.

Потом — материалы Эвелин. Три страницы мелкого текста оказались девятью: распечатанные фотографии, несколько рисунков Маркуса, одна аудиозапись. Двенадцать минут. Маркус читает вслух какую-то книгу, слышно, как на фоне работает посудомоечная машина. Голос ровный, серьёзный, с паузами в неожиданных местах — как будто проверял каждое предложение на прочность.

Джейк прослушал запись четыре раза. На пятый начал строить матрицу.

Статус — первая ось. Эвелин писала: Маркус не лидер в классе и не изгой. Держится с двумя-тремя мальчиками, остальных наблюдает. Учителя говорят — вдумчивый. Я бы сказала — осторожный. Он много смотрит, прежде чем сделать.

После смерти деда изменился. Стал тише. Не грустнее — именно тише, как будто убавил громкость. Дед был его главным человеком. Я — второй. Мать он не помнит.

Статус: мальчик, чей главный человек исчез. Иерархия рассыпалась, новая не выстроилась. Джейк поставил галочку. Неполно, но достаточно для входа.