Доктор Пётр Сойфер

ИСЦЕЛЯЮЩИЕ УВЛЕЧЕНИЯ

Сборник новелл

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ

Признаюсь сразу: я пристрастен.

Всякий серьёзный коллекционер пристрастен — и всякий, кто говорит обратное, либо лжёт, либо собирает что-то не то. Беспристрастность хороша для судей и бухгалтеров. Коллекционер же, если он настоящий, любит. Он любит свои экземпляры так, как не любит, пожалуй, ничего другого в жизни — с той тихой, немного стыдной нежностью, в которой не признаются вслух, но которая не даёт спать в ночь перед аукционом.

Я собираю людей.

Не в переносном смысле — в самом прямом. Я их нахожу, изучаю, описываю и храню. В картотеке, которую веду уже девятнадцать лет, каждый экземпляр занимает своё место так же точно, как марка в альбоме или бабочка на булавке. С той лишь разницей, что мои экземпляры живые — или были живыми в момент обнаружения, что для целей коллекции вполне достаточно.

Что именно я ищу?

Вот этот вопрос мне задают чаще всего — и именно на него труднее всего ответить. Попробую.

Есть такой момент в жизни человека — краткий, почти неуловимый — когда он думает, что его никто не видит. Когда публичная роль на секунду слетает с него, как плохо пригнанный пиджак, и под ней обнаруживается нечто настолько живое, настолько беззащитное и настолько неожиданное, что у опытного наблюдателя перехватывает дыхание. Вот этот момент я и ловлю. Вот ради него я трачу время, деньги, терпение и — не буду скрывать — изрядное количество нервов.

Поверьте: оно того стоит.

За девятнадцать лет через мои руки прошло многое. Были экземпляры любопытные. Были редкие. Были такие, от которых я несколько ночей не мог заснуть — не от восторга, а от того странного чувства, которое испытываешь, когда случайно видишь чужое горе и понимаешь, что оно прекрасно именно своей неприкрытостью.

Но то, что вы держите в руках — это другое.

Это жемчужина. Я употребляю это слово осознанно и без колебаний, хотя по натуре своей не склонен к пафосу. Семь экземпляров, собранных в этом каталоге, — лучшее, что мне удалось найти за всё время. Не самое патологичное. Не самое смешное. Самое — как бы точнее — самое совершенное. В каждом из них человеческая психика, загнанная в угол собственной жизнью, нашла выход настолько оригинальный, настолько неожиданный и настолько по-своему элегантный, что я — человек, видевший многое, — испытывал при первом знакомстве с каждым из них нечто похожее на восхищение.

Да, восхищение. Я не оговорился.

Когда я впервые увидел его — руководителя с безупречными манерами, спускающегося в подвал к своим земляным сферам, — у меня буквально задрожали руки. Я записывал торопливо, почти неразборчиво, боясь упустить детали. Так бывает, когда понимаешь: вот оно. Находка. Не каждый год такое случается — не каждые пять лет.

А их здесь семеро.

Всадник на деревянной лошади, который плачет над ней искренне — с той полной, безоглядной искренностью, которой большинство людей не позволяют себе даже на похоронах близких. Хирург, для которого бракованный чипс дороже собственной карьеры — и это не метафора, это буквально произошло на моих глазах. Терапевт, нашедший наконец пациентов, которые его слушают, не перебивают и никогда не используют против него его же терминологию. Банкир, которому была нужна только няня — и как же мало это на самом деле, и как же много. Архитектор человеческой близости, который хранит собственный голос в папке с надписью «Прощание, замаскированное под просьбу». Дипломат, который упал — и написал в дневнике: лучшее за двадцать пять лет.

Я мог бы рассказывать об этих людях часами.

Собственно, именно это я и делаю на следующих страницах.

Одна просьба — единственная. Не торопитесь смеяться. Не потому что смеяться запрещено — смейтесь, пожалуйста, когда смешно. Но помните, что настоящий коллекционер никогда не смеётся над своими экземплярами. Он их любит. Даже самых странных. Особенно самых странных.

Я провёл с этими людьми девятнадцать лет.

Я знаю их лучше, чем они знают себя.

И я — не побоюсь этого слова — горжусь каждым из них.

Составитель каталога

Москва, ноябрь

(год не указан)

Новелла первая

ГЛАДКОСТЬ ЗЕМЛИ

«Мы устроены так, что легче переносим несправедливость, чем оскорбление».

— Лабрюйер, «Характеры»

I.

В пятницу, двадцать третьего октября, Иннокентий Петрович Громов закрыл Борщёвский машиностроительный завод.

Не лично. Лично он только подписал четыре документа. Помощница Валентина Сергеевна разложила их слева направо — по степени юридической необратимости. Громов подписывал не читая. Он читал эти документы три недели назад, когда они ещё поддавались правке. Теперь не поддавались ничему.

За окном шёл дождь.

— Всё? — спросил он.

— Всё, Иннокентий Петрович.

— Борщёво уведомлено?

— Уведомлено. Юридический отдел отправил документы в восемь утра.

Громов кивнул. Убрал ручку во внутренний карман. Ручка была немецкая, тяжёлая, с золотым пером — подарок к юбилею от коллектива департамента. Он пользовался ею исключительно для подписания документов о ликвидации. Это придавало подарку определённую завершённость смысла.

— Сколько человек?

Валентина Сергеевна на секунду подняла глаза от папки.

— Восемьсот семнадцать, Иннокентий Петрович.

— Хорошо.

Это не означало, что хорошо. Это означало, что он услышал. Валентина Сергеевна проработала с ним одиннадцать лет. Она давно усвоила разницу.

Громов встал. Застегнул пиджак. Подошёл к окну. Внизу в сером октябре двигались автомобили — маленькие, одинаковые, с включёнными фарами, хотя до темноты было ещё далеко. Он смотрел на них минуту. Потом повернулся.

— Я уеду раньше обычного.

— Конечно.

— Звонки — на понедельник.

— Понимаю.

Он уже надевал пальто, когда она негромко сказала:

— Иннокентий Петрович. Из Борщёво звонил один из мастеров цеха. Просил соединить.

Громов не обернулся.

— Переключите на юридический.

— Он уже звонил в юридический. Они его переключили к нам.

Пауза была короткой. Ровно такой, чтобы Валентина Сергеевна успела понять: она не должна была этого говорить.

— Переключите на юридический, — повторил Громов.

Ни раздражения. Ни холода. Просто информация, произнесённая второй раз.

Он вышел.

В лифте стоял один. Смотрел на своё отражение в полированных дверях. Безупречный пиджак. Аккуратный узел галстука. Лицо человека, у которого всё идёт по плану. Лифт опускался плавно, без единого толчка.

На парковке ждал водитель.

— Домой, Иннокентий Петрович?

— За город.

Водитель кивнул. За шесть лет работы он усвоил: в пятницу вечером вопросов не задают.

II.

Подвал в загородном доме Громова не был похож на подвал.

Белые стены. Ровный матовый свет без теней. Никаких труб. Никакой сырости. Вдоль одной стены — стеллаж из нержавеющей стали. На нём, на бархатных подставках, стояли сферы.

Их было сто двенадцать.

Разного размера — от теннисного мяча до небольшого грейпфрута. Все одного цвета: глубокого, лакового чёрного с едва уловимым синеватым отливом в местах наибольшей полировки. Каждая стояла на своём месте. Каждая была пронумерована снизу — мелко, карандашом, чтобы не нарушать поверхность.

Сфера номер девяносто четыре была его любимой.

Он сделал её в феврале, в особенно удачный день. Земля тогда легла идеально — слой за слоем, без единой трещины. Финальная полировка заняла четыре часа. Когда он поднёс её к свету, она отразила лампу точно и без искажений — как отражает зеркало, не как отражает вода. Он тогда долго сидел и смотрел на неё. Просто сидел и смотрел.

Сейчас он переоделся. Хлопковые брюки, старый свитер без марки и без формы. Вымыл руки тщательно, до локтей — как перед операцией. Сел за низкий деревянный стол.

На столе: металлический таз с водой, четыре миски с просеянной землёй разной фракции, льняные тряпочки, сложенные в аккуратные квадраты. Земля была привезена из оврага за деревней — он ходил туда пешком каждую первую субботу месяца с небольшим брезентовым мешком. Соседи считали, что он собирает грибы.

Он взял горсть крупной земли и начал.

Сначала — формирование. Ладони плотно сжимают массу, убирая воздух. Земля сопротивляется — она всегда сопротивляется в начале. Это нормально — даже хорошо. Нужно давление — ровное, без рывков. Пальцы чувствуют каждую неровность, каждый камешек, каждую полость внутри. Камешки он выбирает сразу — аккуратно, пинцетом, если не достать пальцем. Полости — уплотняет. Форма должна быть честной изнутри. Иначе — трещина. Не сейчас, так через неделю, но трещина будет обязательно.

В Борщёво сейчас, вероятно, не спят.

Он нанёс первый тонкий слой мелкой земли. Круговые движения — по часовой стрелке, затем против. Не торопиться. Дать земле лечь. Она сама знает, когда готова принять следующий слой — нужно только почувствовать момент. Поверхность перестаёт липнуть к ладони. Становится чуть матовой. Чуть прохладной. Вот тогда — следующий слой.

Восемьсот семнадцать человек получили уведомления сегодня утром.

Второй слой лёг хуже — чуть неравномерно с левого бока. Он остановился. Поднёс сферу к свету. Да, вот здесь — едва заметное уплотнение. Если не убрать сейчас, потом придётся переделывать всё. Он взял тряпочку потоньше и начал работать с этим местом отдельно — мягко, почти без давления, только тепло ладони и круговое движение. Минута. Две. Снова к свету.

Лучше. Почти хорошо. Ещё немного.

Мастер цеха, который дозвонился напрямую, наверняка ещё сидит у телефона.

Третий слой — самый тонкий, почти пыль. Здесь уже не земля, а её память о себе. Он наносил её кончиками пальцев, едва касаясь поверхности. Сфера под руками становилась другой — плотнее, темнее, закрытее. Она переставала быть комком земли и становилась чем-то иным. Чем — он не формулировал. Некоторые вещи не требуют формулировок.

Он работал молча.

За три часа он не произнёс ни слова и не подумал ни об одном из восьмисот семнадцати. Не потому что не хотел. Просто земля не оставляла для этого места. Она требовала всего — всего внимания, всей точности, всей тишины, на которую он был способен. Это было единственное занятие в его жизни, которое забирало его целиком — без остатка, без параллельных мыслей, без фонового шума чужих судеб.

Восемьсот семнадцать человек узнали об этом утром. Громов узнал об этом тоже — в пятницу, за завтраком, из уведомления системы. Он закрыл уведомление и поехал за землёй.

Здесь был только свет, земля и сфера, которая медленно, слой за слоем, становилась собой.

В половине одиннадцатого он поставил новую сферу на бархатную подставку.

Она была не готова — ей требовалось ещё три, может четыре сеанса. Но даже сейчас, в этом незавершённом состоянии, она отражала свет ровно. Без изъянов. Без трещин.

Он выключил свет.

Поднялся в дом. Съел то, что оставила домработница. Выпил полстакана воды. Лёг в четверть двенадцатого.

Спал хорошо.

III.

Неприятности начались в среду.

Не сразу — постепенно, как начинается трещина в хорошо обожжённой керамике. Сначала едва заметная линия. Потом — разлом.

Утром позвонил адвокат.

— Иннокентий Петрович, нам нужно встретиться.

— Когда?

— Сегодня. Желательно до обеда.

Громов встретился. Адвокат говорил долго, аккуратно подбирая слова — так говорят люди, которые знают плохую новость целиком, но выдают её частями, надеясь, что частями она покажется меньше. Громов слушал молча. Суть сводилась к следующему: против него готовилось дело. Не уголовное — пока. Счета будут заблокированы. Предположительно — в пятницу.

— Кто? — спросил Громов.

Адвокат назвал фамилию.

Громов кивнул. Фамилия была ему знакома — человек из его же системы, из его же коридора на четырнадцатом этаже. Человек, которому он три года назад помог с одной некрасивой историей, рассчитывая на взаимность.

Взаимность наступила.

— Что можно сделать? — спросил Громов.

— Многое, — сказал адвокат. — Но не до пятницы.

Громов вернулся в офис. Провёл три совещания. Подписал документы. Ответил на звонки — коротко, без интонаций, как всегда. Валентина Сергеевна смотрела на него с тем выражением, которое он давно научился не замечать.

Это была среда.

В четверг вечером он поехал за город.

Третий слой на сфере номер сто тринадцать лёг плохо. Земля не слушалась — движения были правильными, давление верным, фракция той самой, что нужно. Но что-то было не так. Поверхность под ладонями казалась чужой. Сопротивлялась не так, как обычно сопротивляется земля — честно, предсказуемо. Иначе. Тупо. Глухо.

Он работал час. Остановился. Поднёс сферу к свету.

Трещина.

Тонкая, едва видимая — от верхней точки вниз, по левому боку. Он провёл по ней пальцем. Трещина была внутренней, структурной. Такие не заделываются. Никогда. Такие означают, что где-то внутри — пустота, которую он не почувствовал вовремя.

Он положил сферу в металлический таз — отдельно, без бархатной подставки. Бракованные он не выбрасывал. Хранил на нижней полке. Их было семь штук. Теперь восемь.

Взял новый ком земли. Начал снова.

Руки не слушались.

За все годы руки всегда слушались. Здесь, в подвале, они знали, что делать — без участия головы, без усилия воли. Сейчас они мяли землю неровно, торопливо, с нервным давлением, которого здесь не должно было быть никогда.

Он остановился.

Положил ком на стол. Посмотрел на стеллаж. Сто двенадцать сфер стояли ровно — каждая на своём месте, каждая отражала свет без изъянов. Девяносто четвёртая поймала луч лампы и держала его спокойно, уверенно.

Он смотрел на них долго.

Потом выключил свет и поехал в город.

Дома его ждала жена.