«Возмущение Ислама» читать онлайн книгу📙 автора Перси Шелли на MyBook.ru
image
image

Отсканируйте код для установки мобильного приложения MyBook

Стандарт

4.5 
(2 оценки)

Возмущение Ислама

112 печатных страниц

2016 год

16+

По подписке
229 руб.

Доступ к классике и бестселлерам от 1 месяца

Аренда книги
30 руб.

Доступ к этой книге на 14 дней

Чтобы читать онлайн 

или возьмите книгу 
в аренду

Оцените книгу
О книге

«Возмущение Ислама» - произведение одного из величайших английских поэтов-романтиков XIX века П. Шелли (1792 – 1822).*** Поэма написана в 1817 году. На русский язык ее перевел К. Бальмонт. Жанр поэмы – это социальная утопия, вызванная Французской революцией. В поэме впервые английская поэзия заговорила о равноправии женщин. Для Шелли эта проблема была одной из важных. Шелли принадлежал еще к тем, кто следовал идеям Просвещения. Но как поэт он уже переходил к романтизму. Такая двойственность – отличительная черта всего творчества поэта. Перу Шелли принадлежат и такие произведения: «Маскарад анархии», «Ченчи», «Сочинения».

читайте онлайн полную версию книги «Возмущение Ислама» автора Перси Шелли на сайте электронной библиотеки MyBook.ru. Скачивайте приложения для iOS или Android и читайте «Возмущение Ислама» где угодно даже без интернета. 

Подробная информация

Переводчик: 

Ю. Пастух

Год издания: 

2016

ISBN (EAN): 

9781387732142

Дата поступления: 

30 марта 2018

Объем: 

201994

Поделиться

laonov

Оценил книгу

и тут Заратустра взглянул вверх, потому что услышал над собой пронзительный птичий крик. И что же! Описывая широкие круги, парил в небе орёл и нёс змею, но не так, как носят добычу: змея обвивалась вокруг шеи его, словно подруга.

«Это звери мои!» — сказал Заратустра и возрадовался в сердце своем.

Опаснее мне быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня звери мои!

(Ницше. "Так говорил Заратустра")

Данные строки Ницше имеют непосредственное отношение к поэме Шелли, ибо в самом её начале девушка наблюдает как в грозовом рассветном небе борются змея и орёл, но девушка, ещё не понимая смысла происходящего, переживает за орла, но мгновением позже, когда раненая змея падает в море и девушка нежно прижимает змею к своей обнажённой груди - сокровенный образ Шелли : разум сердца, - всё проясняется, ибо однажды, инфернальное и мудрое, пало с небес на землю словно утренняя звезда и светлый демон, и миром во мраке стал править сон разума, порождающий чудовищ - сон сердца, предшествуя сну разума, допускает насилие над разумом, - и всё подлинно доброе, светлое, стремящееся к познанию и любви, стало пресмыкаться подобно змее, а зло, нацепив на себя маску добра, стало торжествовать.

Сам Ницше, в своей юности любивший пылкие, свободолюбивые судьбы Шелли и Байрона, позже к ним охладел, говоря о том, что "раса Шелли" ( ах! при словах "раса Шелли" вспыхивает видение какой-то сиреневой далёкой звезды, населённой райскими, полупрозрачными крылатыми существами), невозможна на Земле, ибо необычность таких людей обречена на смерть в холодном и тёмном климате законов общества.
Ницше пришёл к идее ниспровержения морали и возвышения чувства жизни, как воли к власти в неких сверхчеловеках, сокрушающих всё то, всех тех, кто противится этому, тем самым приближаясь к образу Великого Инквизитора Достоевского, но сбросившего, словно в конце Мастера и Маргариты свои кроткие одежды, и расправив широкие и тёмные крылья демона, ибо голосом демона говорил Инквизитор в самом конце своей властной речи с Христом.
Для Шелли, с его "ницшеанским" ниспровержением морали и бога, перестраховавшегося, сделав бога и мораль : жизнью, ибо как и для Камю, для Шелли жизнь и есть мораль. Кто всего не отдаёт, всего и не получит, чувство полноты жизни выразилось в воле к... любви, и лишь в этом смысле, с другого берега мысли, Шелли близок мысли Ницше о том, что "всё, что делается из любви, совершается по ту сторону добра и зла.

Дальше...

Но в поэме Шелли добро и зло могут меняться местами, ибо добро, в своём сизифовом бунте свергая зло, просто занимает его место, и зло, поверженное, впервые чувствует боль и страдание мира, своё страдание в мире, становится добром и жаждет праведного бунта.
В этом смысле образы змеи и орла, небесного и земного, бога и дьявола - не абсолютны; абсолютна лишь одна любовь.
Но как понять, что есть добро, а что есть зло, если эпохи, религии, государства, темно склонились над тобой, надев маски улыбок и добра?

У Шелли есть маленькая поэма "Маскарад анархии", сокровенно связанная с данной поэмой.
Её идею ненасильственного бунта позже восприняли Махатма Ганди и Лев Толстой( литературоведение ещё ждёт исследование духовного сближения Толстого и Шелли).
Бунт, в идеале, должен начаться с бездны души человеческой и закончиться словом живым, ибо подлинное счастье, как и зло, не "в среде вокруг нас", а в нас самих, просто нужно уметь посмотреть в бездну ближнего и свою, осветив её светом и словом, а иначе каждая революция и бунт обречены.
Избыток зла порождает добро пишет Шелли, а значит, нужно инфернально приблизиться к бездне и злу и... поцеловать тёмные уста бездны. Нужно возлюбить зло и добро в равной мере.

В своей поэме, Шелли, расщепляя -словно луч - образ одного из величайших бунтарей в истории- по Камю, - Христа, выводит дивные образы Лаона и Цитны, брата и сестры, полюбивших друг друга и поклявшихся освободить человечество от тирании и зла, Инквизитора, подмявшего под себя целый мир.
Словно в фильме "v значит Вендетта", они бросают вызов тирану, мировому порядку, но бунт развивается в миноре трагизма. Улыбающиеся маски падают, и зло, бездна, обнажают свой пламенеющий над миром лик.
Неким подсмотренным сном перед читателем проносится прекрасный образ женщины-воина с мечом на тёмном коне, Валькирии, освобождающей женщин от рабства, эмансипируя самую женственную душу человека... проносится её пленение и сексуальное насилие над ней, над красотой, что должна была спасти целый мир : красота сходит с ума...

Жизнь уже кажется бредом и сном, ибо в средние века вновь явился Христос, как и в легенде о Великом Инквизиторе Достоевского, но в образе женщины, красоты, обречённой на сожжение, на очередную мучительную казнь.
Христос, этот великий бунтарь, умерев однажды, пробудился в грядущем в душах поэтов, борющихся словом и красотой с мраком и злом.

Лаон и Цитна - это идеал живой поэзии в действии и силы любви, побеждающей даже смерть: любопытна перекличка между поэмой Шелли и "Ангелом смерти" Лермонтова, вплоть до "посвящения" любимой женщине, места действия, и если у Лермонтова женщина, Ада - это ангелический и тихий образ природы, которую хочет, но не может любить главный герой - для этого нужно умереть, то у Шелли любовь Лаона и Цитны - это Ангел Жизни, природа и человек в тёплом слиянии. Поэма Лермонтова это скорее апокриф, прошлая жизнь таинственной любви Лаона и Цитны: интересно, читал ли Лермонтов Шелли?
Перед читателем нежным цветением строк вспыхивают зарницы-образы идеальной любви человека к человеку, человека к человечеству и миру, ибо в каком-то эдемическом обмороке любви к жизни, наши герои не могут не то что убить ближнего, но даже дать померкнуть ласковому горизонту "дальнего", т.е., они размышляют о вегетарианстве и любви к милым животным, к этим отверженным всеми религиями из понятий "ближний и дальний".
В Книге Бытия Бог завещал в Эдеме Адаму и Еве питаться растительной жизнью, плодами с деревьев... вот наши герои и взрастили в себе утраченный Эдем, и потому несут в мир лишь свет и любовь, в отличие от тех, кто желая добра, ждёт исподтишка, как за него и за его молчащее добро будут умирать боги и люди.

В этом смысле любопытно сравнить две мысли Достоевского и Шелли

Достоевский : Последнее развитие личности должно дойти до того, чтоб человек нашёл, осознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты своего "Я", - это как бы уничтожить это "Я", отдать себя целиком всем и каждому беззаветно.
Это-то и есть рай Христов.

Шелли : любовь - это выход за пределы своего "я" и слияние с тем прекрасным, что заключено в чьих-то, не наших, мыслях, деяниях или личности. Чтобы быть истинно добрым, человек должен обладать живым воображением; он должен уметь представить себя на месте другого и многих других; горе и радость ему подобных должны стать его собственными.

С разных берегов одной и той же мысли, Шелли и Достоевский протянули друг к другу руки, ибо душа, почувствовав себя в другом, и оглянувшись на свое стоящее на "берегу" тело, и правда сумеречно видит, как его "я" уничтожается", а точнее, нежно срастается с "Я" другого. Христос, идя по воде, выразил это проще : я есть ты, я в тебе, а ты во мне.

Но в поэме, как и в нашем мире, полыхает не рай Христов, но Ад Христов, в который сходят лишь смелые сердцем, порой принимая уже не грехи мира на себя, но его пороки.
В поэме есть одна инфернальная и пикантная тема - инцест.
Но, позвольте, разве все мы не потомки Каина, ибо от него и его сестры произошло человечество.
Лаон и Цитна - это новые Каин и Ада, его сестра, вот только они назвали братом и сестрой не только друг друга, но и всё человечество, пролив за них свою кровь, словно бы искупая свои и чужие грехи.

Метафизика инцеста, как совершенного слияния двух существ ( с любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них!), некое мистическое единство описано и в Вагнеровской "Валькирии" ( как и в поэме Шелли, родителей брата и сестры - Зигмунда и Зимглинды, - убили злые силы, и разлучённые в детстве, они влюбились друг в друга повзрослев, родив избранного - Зигфрида), и в Набоковской "Аде".
Любопытно отметить, что отец брата и сестры в "Аде" - Демон. Насильник Цитны, от которого она зачала - тоже "демон". А кто отец самих Лаона и Цитны? Это самая страшная тайна поэмы.
Ницше писал : "надо иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду". Лаон и Цитна - танцующие звёзды.
Инквизиторский костёр, на котором их сожгут - путеводная живая звезда взошедшая в ночи мира.
Ребёнок Цитны, танцующий перед троном демона-тирана, на глазах у сжигаемых Лаона и Цитны - тоже звезда, почувствовавшая в себе голос матери, упавшая на колени звезда, плачущая звезда...

Но если у Набокова отношения мистических брата и сестры - слияние неба и земли, - овеяны тёмным ароматом инцеста, эротики, то у Шелли отношения брата и сестры окрашены в эдемические тона.
Поэма Шелли вообще сокровенно связана с "Адой" Набокова, и тень Перси Шелли даже промелькнёт в самом романе, и брат Ады устроит с ним драку. Так Набоков "отомстит" за идеальный, небесный образ любви брата и сестры.
Но на этом Набоков не остановился, и совершил одну из величайших подлостей, перекрывающей все его нежные глумления над Достоевским : Набоков зло глумится над трагической смертью Шелли, утонувшего в море : к Перси подходит человек с бутербродом с икрой в одной руке - символ рыб на дне моря, - и бокалом вина "Геро", в другой руке - в мифе о Геро и Леандре, Геро зажигала "маяк", и Леандр плыл к ней ночью через пролив Геллеспонт, но однажды огонь потух и он утонул, так и не доплыв до своей любимой, как и Шелли, плывший к своей Мэри.
Далее, Перси предсказывается скорая смерть в июле - Шелли утонул в июле, - и злая карикатура на его знакомство с Мэри.

Оставим всё это на совести Набокова и закончим нашу рецензию нежной перекличкой поэмы Шелли с романом "Орландо" Вирджинии Вулф.
В экранизации "Орландо" 1992 г. с неподражаемой Тильдой Суинтон, главная героиня встречает на вечернем вересковом поле Шелмердина ( дивное слияние Шелли и Байрона), и влюбляется в него под синим течением западного ветра ( отсылка к стиху Шелли).
Вирджиния Вулф любила поэзию Шелли, да и его самого, удивительного андрогина, в ком нежно слилось мужское и женское начало, может именно поэтому проницательные сценаристы фильма вложили в уста Шелмердина, проснувшегося утром в постели обнимая спящую Орландо, строчки из "Лаона и Цитны" : лишь только я тебя во сне увижу, как сразу пробуждаюсь я..."
Безусловно, тень Лаона и Цитны, нежного слияния мужского и женского, присутствует и в романе Вулф, героиня которого, начав жить в средние века в образе мужчины, постепенно превращается в женщину, словно женщина - это высшее качество человека, душа жизни, чувствующая чужую боль и радость, как свои собственные.
Зачавшая от "Шелли" Орландо, словно в ласковом сне, несётся сквозь века, проживает века, борясь с несправедливостью мира, и вот, в Англии 20-го века, однажды открывается дверь, Орландо-Вирджиния входит в свой кабинет, и пишет книгу о своей жизни - "Орландо".
Лаон и Цитна разлучаются, встречаются во сне, любят, борются против зла, их уста, сердца и жизни - сливаются в одно, Цитна превращается в "Лаону", тем самым влюблённые как бы сливаются даже в имени и слове, но их разлучает сон жизни - смерть, но их души, их дела, имена, несутся сквозь века, продолжая любить друг друга и мир, любя друг друга в разных образах, именах, уже почти не помня кем они были...

В романе и фильме "Орландо", Саша, дочь русского посла в 17-м веке, в которую был влюблён Орландо, спрашивает его : у тебя есть братья и сёстры?. Грустный ответ Орландо : Нет у меня никого.
Однажды, где-то в России 21-го века, в комнате открылась дверь, вошёл молодой человек со странным именем laonov, и написал всё это о Шелли, Вирджинии Вулф, Лаоне и Цитне...
Друзья, оглянитесь : они не умерли, их дела и слово - живы, и многие из нас являются духовными сёстрами и братьями Шелли, Вулф, Набокова и Достоевского... а значит, братьями и сёстрами любви и добра, - или как сказал бы Александр Блок, заменивший "любовь", на "добро", в строчке из "Лаона и "Цитны" : мы все дети добра и света, - продолжая свою борьбу против зла и насилия в мире.

p.s. Если вас заинтересовала поэма и вы желаете узнать о ней более подробно и не в столь лихорадочном и тёмном стиле данной рецензии, то можете обратиться к моей статье на ЛЛ.

Поделиться

Переводчик