Глава 1

Утро понедельника началось с тишины.

Я проснулся раньше будильника - в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.

Снег.

Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл - мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан - скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий - женщина с сумкой - оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.

Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.

Вчера был конверт. Вырезка 1975 года - маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А.М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы - его имя. Его тело.

Я принял это вчера - как принимают важную информацию. Без паники. Просто - теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать - пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, - значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.

Тетрадь с вырезкой - под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.

Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.

- Снег видел?

- Видел.

- Ночью пошёл. Я слышала через окно - такая тишина стала, сразу понятно.

Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак - привычный уже.

- Будете выходить сегодня?

- Нет. В доме всё есть. Зачем.

Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.

- Примета есть, - сказала она, не поднимая глаз от книги. - Первый снег лежит - будет ранняя весна.

- Хорошая примета?

- Никакая. Просто примета.

Она перевернула страницу.

Я доел. Оделся в коридоре - зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные - через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.

На улице было морозно - не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот - первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.

В горотделе в семь пятнадцать было пусто - только дежурный у входа.

- Воронов, рано ты.

- Тихо было дома. Решил прийти.

- Нечаев в восемь. Пока посиди.

Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже - он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.

Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг - рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.

За окном серело. Снег прекращался - к планёрке, видимо, разойдётся.

В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.

- Снег? - спросил он.

- Снег.

- Хорошо. Я люблю, когда зима по-настоящему. В слякоть работать тяжело - вся грязь ходит по городу.

Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.

- Как Аня, дети?

- Нормально. Мишка заболел вчера - горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.

- Ничего серьёзного?

- Нет. Нам бы так, - усмехнулся он. - Тридцать семь и пять - повод не идти.

Я улыбнулся.

Нечаев на планёрке был в форме - необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что-то официальное ожидается.

- Подняли зарплаты участковым, - сказал он между делами. - Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.

Петрухин хмыкнул.

- А нам?

- А нам - в следующем году, - сказал Нечаев. - Когда покажем результат.

Дальше пошли дела. Мне - два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.

- Из барака? - спросил я.

- Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.

- Пьёт?

- Пьёт. Но раньше возвращался всегда.

- Посмотрю.

- Иди, проверь. Горелов, у тебя своё - разберись с драки в общаге швейной. И с рынком - там опять жалуются на цыган.

Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова - тонкая папка, заявление жены, больше ничего, - и пошёл на Заречную.

Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением - деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью - своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.

Наумова открыла сразу, как будто ждала.

- От милиции?

- Да. Воронов.

- Заходите.

Внутри - одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.

Наумова - лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.

- Валька ушёл на работу в пятницу утром, - говорила она. - Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним - говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.

- Он пьёт?

- Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.

- Денег много брал с собой?

- Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё - оставлял себе рубль-два.

- Родственники в других городах?

- В Куйбышеве - брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из-за чего-то.

- Знакомые, к кому он мог зайти в городе?

Она помолчала.

- Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда... - она не договорила.

- Когда запивает?

- Да.

Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.

- Проверю, - сказал я. - Если появится сам - сразу сообщите в отдел.

Она кивнула. Проводила меня до двери.

- Вы думаете, что с ним?

- Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.

- Не первый.

Я вышел.

К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию - она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники - это люди, которые знают район. Когда кто-то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.

Пошёл.

Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта - внутри было слышно, как кто-то возится.

Я постучал и вошёл.

В сторожке было тепло - печка топилась. Большая собака лежала у печки - кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.

За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него - наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.

Увидел меня, не встал. Просто смотрел.

- Здравствуйте, - сказал я. - Воронов. Угро.

- Хорьков, - сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.

- Юрий?

- Юрий Аркадьевич. Хорь - это так зовут.

- Можно присесть?

Он кивнул на табурет у стены. Я сел.

Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.

- Не укусит, - сказал Хорь. - Ковпак. Спокойный.

- Ковпак - в честь партизана?

- В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.

Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.

- Я по делу, - сказал я. - Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?

Хорь подумал.

- Видел.

- Когда?

- В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке - сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.

- Куда шёл?

- К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную - к центру.

- Один?

- Один.

- Потом возвращался?

- Нет. - Хорь отпил чай. - Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.

Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.

- Жена сказала - он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?

- Слышал. - Хорь хмыкнул. - Зинка - баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.

- Адрес точный знаете?

- Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином - не перепутаете.

Я кивнул. Встал.

- Спасибо.

- Не за что.

Я пошёл к двери. У двери остановился.

- Хорьков.

- М?

- Вы местный?

- Местный. С рождения.

- Здесь, на станции, давно работаете?

- Три года. С последней отсидки.

Он сказал это просто. Без вызова, без стыда - просто информация. Я кивнул.

- Понятно, - сказал я. - Спасибо ещё раз. Если что - заходите.

- Заходите, - ответил он.

Я вышел.

Зинка открыла не сразу - минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.

- Чего надо?

- Милиция. Воронов. Наумов здесь?

Пауза. Потом:

- Нет.

- Открывайте, пожалуйста. Не для дела - жена беспокоится.

Она подумала. Сняла цепочку.

Наумов сидел на кухне - в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним - стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.

Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, - по форме под пальто. Не испугался - слишком был пьян, чтобы пугаться.

- Наумов.

- Я.

- Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.

Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.

- Я его не держу, - сказала она. - Пришёл сам, пил сам. Хочет - пусть идёт.

- Идёте? - спросил я.

Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.

- Пойду.

- Одевайтесь.

Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку - медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги - я видел в кармане пиджака на стуле - он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.

Мы вышли.

На улице он остановился, глотнул воздуха.

- Холодно.

- Холодно. Пошли.

Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком - он не был готов идти быстро. Я не торопил.

На середине пути он сказал:

- Не рассказывайте ей про Зинку.

- Она знает.

- Знает?

- Сама адрес дала.

Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.

- Я завязываю, - сказал он через минуту. - В понедельник. Завтра. То есть сегодня.

Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других - не раз.

Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.

Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.

- Спасибо, - сказала она мне. Не ему.

Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.

- Воронов, - окликнула она.

- Да?

- Вы хороший человек.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.

В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт - коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.

Горелов посмотрел.

- Быстро ты.

- Повезло.

- Не повезло. Работаешь.

После обеда поехали с ним на Кировую - тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.

К пяти вернулись в отдел.

Ирина пришла в пять тридцать.

Я сидел один в кабинете - Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где-то пропал. Дежурный крикнул снизу:

- Воронов, к тебе!

Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах - пошёл опять, я не заметил.

- Привет, - сказала она. - Можно на минуту?

- Сейчас.

Я спустился. Мы вышли на улицу - в отделе говорить неудобно, все слышат.

- Мимо шла, - сказала она. - Зашла на минуту.

Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.

- Что-то случилось?

- Нет. - Она посмотрела на меня. - Хотела сказать тебе одну вещь.

- Слушаю.

Она помолчала, собираясь.

- Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.

- Поедешь?

- Нет. Я сказала - нет. Ещё вчера.

- Почему?

Она чуть улыбнулась - редко у неё это было.

- Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала - не хочу. Он не поверил.

- А мне?

- Тебе скажу честно. - Пауза. - Не хочу прерывать то, что здесь. Пока - не хочу.

Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.

- Понял, - сказал я.

- И всё?

- И всё. - Помолчал. - Я рад, что не поедешь.

Она кивнула. Не улыбнулась - но что-то в лице было.

- Пойду, - сказала она. - Просто хотела сказать.

- Провожу до угла?

- Проводи.

Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.