Пролог

Путь от удовольствия к мучениям короток. Грань размыта, но последний рывок всегда внезапен.

Заунывный свист ветра, слившись с гудками далёких автомобилей, сочился в прикрытые клеёнкой проёмы. Со временем на их месте появятся двери и окна, но пока стеречь здесь было нечего, кроме голых стен и пыльного тряпья. На бетонном блоке поверх подушки и простыни из одежды лежал мужчина. Его тяжелое сопение тонуло в стонах женщины, качающейся на его бёдрах, будто всадник на измученном коне.

Взрослый по паспорту и подросток характером, под рассеянным уличным светом мужчина казался измождённым стариком. И чувствовал себя им, и был им отчасти. Его кожа блестела следами пота, на губу из носа сползала капля густой бесцветной слизи.

Крик рвался наружу, но застревал в горле; язык едва ворочался во рту, а слюнные железы, казалось, больше не работали. И не только они. Спину ломило, а ноги не ощущались вовсе. Моргание не спасало: веки тёрлись о роговицу, как щётка о подошву. С трудом удавалось различить вздымавшийся размытый силуэт; больше не существовало цветов, только свет и тьма.

Тело больше не подчинялось умирающему мозгу. Двигалось на автомате, почти перестав что-либо ощущать. Пение улиц заглушалось внутренним гулом от замедляющегося кровотока, лишь всплески визгливого смеха и влажные хлопки пробивали стену глухоты. В воздухе витал запах вожделения и распада. Каждый толчок бёдер отзывался в области почек. Тестикулы ныли, многократно опустошённые. Член горел и, казалось, кровоточил. Липкое и мягкое лоно не выпускало, снова и снова выпивая жизненные силы, словно гурман, высасывающий мозг из косточки.

Страдания усугублялись беспомощностью. Умирающий разлепил истончившиеся губы в отчаянной попытке что-то сказать, но изо рта вылетел не то кашель, не то вопль. Ответом стал смех, потом всадница ускорилась. Всё, что можно было отдать добровольно, давно закончилось, и теперь она выдавливала, выцеживала остальное. Ни одна капелька жизненной эссенции не пропадала зря, всё оказывалось внутри, так или иначе.

Смерть сулит избавление от страданий, но путь к ней покрыт шипами, и именно он страшит. Человек, взрослый по паспорту, подросток характером, древний высохший старик телом, уже опёрся на сумрачную дверь, готовый рухнуть за порог, когда она распахнётся.

Оставалось немного. Одно мгновение, и у жертвы откажут почки, ещё одно – остановится сердце.

Всадница-Смерть прильнула к жертве всем телом. Последний вздох – самый вкусный.

1. Утро понедельника добрым не бывает

1

– Господи, твою мать…

Екатерина даже не успела вздрогнуть от всплеска, такой туман был в голове. По пальцам правой руки стекали капли кипятка, немного попало на плечо. Боль быстро утихла, холодный воздух остужал кожу, а тело защитила демисезонная куртка.

Утро понедельника не бывает добрым, как бы его ни скрашивали. Екатерина в который раз убедилась в этом. Помимо привычного недовольства и последствий позднего отхода ко сну: слипавшихся век и сильного желания прилечь на асфальт («Хоть волосы успела выпрямить, а то бы ещё и с бурой мочалкой на голове…») – каждый раз добавлялось что-то ещё. Вот и сегодня добавилось – в пластиковом стаканчике со свежим домашним кофе неспешно растворялись крошки пепла.

Екатерина запрокинула голову, будто ища в сером небе ответ на незаданный вопрос. И этим ответом стал плешивый мужичок в майке-алкоголичке и с сигаретой, тлевшей между средним и указательным пальцами. Свесившись с балкона, он задумчиво глядел в туманную даль, в пространство за блеклыми многоэтажными домами и хмурыми лесами. Линия горизонта, как и всё недостижимое, завораживала тонкие натуры, а всё низменное, будь то ничтожество, копошащееся в мусоре, или вечно мрачная соседка по подъезду с картонным стаканчиком в руке, не имело значения. Всё тлен. Тлен и пепел.

– Чтобы тебе официанты в компот нассали! – Екатерина собиралась вылить испорченный кофе на землю, но заметила невзрачную фигуру, стыдливо жавшуюся у мусорного контейнера. Глубокие морщины вокруг желтоватых глаз и седые волосы выдавали возраст и плачевное состояние здоровья, а видавшая виды шофёрская кепка и рваный дождевик из зеленого целлофана – нужду.

Старик, насмотревшись на дымящийся стаканчик, перевёл взгляд на Екатерину. Глаза старика печально блестели.

– А-а, он испорчен. – Кивнув на свой кофе, девушка растерялась. Совесть боролась с безразличием, а может, и сама с собой. – Там пепел. Вкус вряд ли поменялся, но…

– Холод хуже. – Старик покачал головой. Его голос напоминал блеяние овцы.

Замолчав, старик смерил Екатерину взглядом и осторожно шагнул к ней, протягивая руки к согревающему питью.

«Отдать или выплеснуть? Траванётся ведь… Господи, как будто мне не всё равно».

Спасение пришло в виде автомобиля, незаметно подъехавшего сзади. Пронзительный гудок заставил вздрогнуть обоих; Екатерина пролила кофе, старик отпрянул к контейнеру, испугавшись резкого звука.

Водитель опустил боковое стекло и помахал Екатерине.

«Ну, наконец-то!»

Екатерина демонстративно поставила стаканчик на асфальт и поспешила к пассажирской двери. Выбор старика между холодом и отравлением её больше не касался.

***

– Балуешься благотворительностью, Кать?

Покрышки засвистели ещё до того, как Екатерина захлопнула дверь машины. Ярослав резко выкрутил руль, и автомобиль выехал из мусорного закутка на дорогу.

Екатерина отвернулась к окну и закатила глаза. По мягкому голосу и раздражающим наивно-восхищенным интонациям было непонятно, издевается над ней напарник или ему действительно интересно.

Как бы там ни было, а выговориться надо.

– Нет. Какой-то хмырь с балкона уронил пепел мне в кофе. Хотела вылить, а тут этот бомж.

– Попросил поделиться деликатесом? – Ярослав был из тех людей, которые легко совмещают два, а то и три дела. Например, ведут «Ладу Весту», копаются в бардачке без очевидной цели и общаются, тоже без очевидной цели. Последнее он делал часто и с большим удовольствием. По крайней мере, в присутствии Екатерины.

– Вроде того. Такое себе, конечно, пить чёрный без сахара, да ещё и с трухой. Но хрен его знает, может, и это лучше, чем ничего.

Ярослав улыбнулся. Ему это шло, и тут реальность была бессильна.

– А мне вот интересно, подошла бы ты к тому бомжу вообще, если бы тебе в стакан не попал пепел? Что, если без этого кофе со стариком случилось бы что-то похуже?

– Например? – Екатерина повернулась к напарнику. Кучки сонных людей, ползущие по выцветшим улицам к станции метрополитена и автобусным остановкам, оказались не слишком захватывающим зрелищем. Добродушное лицо, напоминающее исхудавшего румяного колобка с кучей родимых пятен, далеко не худшая альтернатива.

– Представь, что сейчас он стоит у своего мусорного бака и цедит твою смолу, сплёвывает, морщится. Он стоит на месте. А вот если бы у него не было кофе, он бы пошёл куда-то, зазевался, а тут из-за угла – бах! – выскакивает спорткар какого-нибудь мажорчика и сминает его, как картонку. Вот так-то! – Ярослав цокнул языком и подмигнул. – Получается, что и ты, и мужик на балконе сыграли свою роль в спасении человеческой души. Даже двух!

Екатерина с улыбкой пожала плечами.

– Разве это не здорово? Мы все рыцари, передающие соль прекрасной даме…

– А ты не думал, – усмехнулась Екатерина, – что он глотнёт, прочистит желудок и после этого выйдет на дорогу, не глядя по сторонам? И вот тут как раз выскочит твой мажорчик! – Скорчив гримасу, девушка хлопнула в ладоши.

Ярослав понурил взгляд, а затем перевёл его на дорогу. Улыбка с лица не сошла, но уголки губ слегка опустились.

– Такое ведь тоже может случиться. Да, Нострадамус?

– Всего не предугадаешь, всего не предвидишь. Просто делай, как считаешь правильным, и надейся на лучшее, а там судьба решит. Пей кофе, кстати, – Ярослав кивнул на подлокотник. – Не поверишь, вышел из дома и почувствовал, что сегодня его стоит взять. Удивительно, правда?

– Да уж. – Екатерина отхлебнула и поморщилась от горечи: кофе из вендингового автомата во всём уступал домашнему. – И привёз мне смолу из «Мака»1^[1]. Сам-то не пьёшь, сердечко бережёшь.

– Может быть, для тебя и берегу, – осклабился Ярослав и, понизив голос, добавил: – А то ведь грустно будет, если меня хватит инфаркт, пока мы в пути на очередное смертельно опасное задание.

– Это задание ещё нужно получить, – отозвалась Екатерина и кивнула на дорогу.

Три оживленные полосы по мере приближения к центру сходились в одну. Над порогом гудящей, мурчащей и дымящей разноцветной, преимущественно серой реки висел светофор. Загорелся красный свет, сотни автомобилей остановились.

«Утро понедельника добрым не быва…»

– Расслабься, без нас не начнут. Та-ак… – Ярослав открыл бардачок и вытащил оттуда коричневую сумку для компакт-дисков. – У меня тут новый курс лекций, ещё не начинал. Ты больше по Бобу Марли или всё-таки по Иммануилу Нашему Всё Канту?

***

Будучи в связке с Ярославом вечным пассажиром, Екатерина регулярно поглядывала на часы, надеясь, что пробки на дорогах задерживали не только её с напарником, но и начальство. Ярослав же каждый раз мысленно благодарил всех богов за то, что боковой съезд не перекрыли. В противном случае ко времени в пути прибавилось бы несколько напряжённых минут езды по суетливой утренней промзоне.

Ярослав вздохнул с облегчением: со съездом всё порядке. Екатерина убавила громкость музыки, после шести песен ямайской легенды у неё болела голова. Хотелось крекеров – и ругаться, ведь даже за несколько лет сложно свыкнуться с размещением управления в такой глуши. Прокручивать в голове давний разговор с Ярославом на эту тему стало своеобразной традицией:

– Интересно, по какой методичке решили, где размещать управления? Мы вот ещё на складе сидим, ребята на севере, слышала, чуть ли не в шахте.

– Рвется там, где тонко, – ответил тогда ещё малознакомый Ярослав. – А в этом районе очень тонко. Вот нелегалы и вылезают. Кто в труп вселится, кто землю осквернит, кто в подъезде нагадит. Естественно, прямо из очага их сподручнее отлавливать. Или ты хотела каждый раз через полгорода кататься? Тут уж или-или…

– А поселить нас в милицейском подвале не судьба, м-да, – подытожила Екатерина, наблюдая в окне бесконечную череду серых стен и чёрных труб. Со скукой можно смириться, но привыкнуть к ней невозможно. – Чем меньше люди знают, тем крепче спят.