Отзывы на книги автора «Павел Гросс»

Роман "СОБР. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ" написан. В общей сложности на него и киносценарий ушло долгих 17 лет (в 2009 году материалы мы отдали на НТВ через, как потом выяснилось, не честных на руку продюсеров). Читать здесь: www.litres.ru/book/pavel...

КРОВЬ НА ЧЕРНОМ БЕРЕТЕ

Рецензия на роман «СОБР. Огонь на поражение»
Я нечасто берусь писать рецензии на современную российскую прозу. Не потому, что она плоха — просто хорошая литература сегодня явление редкое. Но когда она появляется, молчать невозможно. Роман «СОБР. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ» — именно такой случай.
Эта книга, о которой хочется говорить громко, взахлеб, забывая о привычной критической интонации. Потому что перед нами не просто боевик, не просто «патриотический роман» — перед нами текст, в котором боль и кровь нашего времени наконец-то обрели голос.

Часть первая. О правде, которую нельзя выдумать

Знаете, чем отличается настоящая литература от подделки? Тем, что настоящую литературу нельзя сфабриковать. Можно написать гладкий текст, выстроить сюжет по учебнику, нанизать на нитку повествования правильные слова — и все равно получится мертвечина. Потому что нет главного: вещества жизни.
В романе «СОБР. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ» это вещество есть. Оно в каждой сцене, в каждом диалоге, в каждом взгляде, брошенном героями друг на друга. Автор (а он, судя по всему, человек, знающий предмет изнутри) не рассказывает нам о войне — он погружает в нее. В густой, тяжелый воздух гор. В запах крови и пороха. В то состояние постоянного напряжения, когда смерть ходит рядом, дышит в затылок, но ты продолжаешь делать свое дело.
Особенно сильны флешбэки о службе Серого в Дагестане. Вот он лежит на камнях - в оптику видит тропу, по которой пойдут контрабандисты. Вот он нажимает спуск — и человек перестает быть живым. Вот он смотрит на убитого и думает: а ведь у него тоже, наверное, была мать, дети, мечты.
Эта двойственность — главное открытие романа. Герой не становится машиной для убийства. Он остается человеком, способным чувствовать, сомневаться, мучиться. А это пострашнее любой жестокости. Потому что настоящий ад, как известно, не в огне и дыме, а в невозможности перестать быть человеком, когда вокруг перестают быть людьми все.

Часть вторая. О героях, которые становятся семьей

Роман населен множеством персонажей, но главное в нем — даже не отдельные характеры, а то, что возникает между ними, то, что автор называет «братством», которое не объяснить словами, но которое чувствуешь кожей.
Батя (Егор Демидов) - прапорщик, прошедший Афган и Чечню, разведенный, одинокий, живущий службой. В нем есть та особая, тяжелая мудрость людей, которые успели видеться слишком часто со смертью, чтобы бояться ее. Он не говорит красиво — он говорит редко и по делу.
— Ты, Беспалов, не пропадешь, — говорит он Серому. — Ты стержневой. У тебя внутри есть что-то, что держит. Не сломаешься.
Эта фраза — ключ ко всему роману. Каждый из героев держится на своем стержне. Золотой — на любви к семье, к жене и сыну, ради которых готов на все. Борщ — на памяти о войне и на умении оставаться спокойным в любой переделке. Ольга — на отцовских уроках и на боевом САМБО, которое для нее не просто спорт, а философия.
Все герои романа держатся друг за друга. Это и есть тот самый стержень, который автор проводит через весь роман. Не декларативно, а на деле. В каждой операции, в каждой перестрелке, в каждом моменте, когда один боец прикрывает другого.
Сцена, в которой Золотой, Борщ и Батя идут на штурм особняка Бармалея без санкции, без подстраховки, под пули — просто чтобы спасти Серого из тюрьмы, — лучшая иллюстрация того, что такое настоящее мужское братство. Они не рассуждают, не взвешивают риск. Они просто делают - потому что своих не бросают.

Часть третья. О женщинах, которые ждут и верят

Отдельно хочется сказать о женских образах. В современной мужской прозе с этим часто беда — женщины либо отсутствуют, либо существуют как функции. Здесь все иначе.
Ольга Дрозд (Белоснежка) — не просто «любимая женщина главного героя», а полноценный характер, со своей историей, своей болью, своей силой. Сцена, в которой она, рискуя жизнью, пытается внедриться к врагам, чтобы помочь Серому, — одна из самых напряженных в романе. И дело даже не в экшне, а в том, что мы понимаем: она делает это не из глупой бравады, а из любви, из желания быть нужной.
Ее воспоминания о школьных годах, о травле одноклассников, о первых тренировках по САМБО, о разводе с первым мужем — все это не вставные новеллы, а необходимые кирпичики, из которых строится образ возлюбленной главного героя романа. Мы видим, как формировалась эта женщина. Как отец-генерал учил ее не сдаваться. Как она шла к тому, чтобы стать той, которая сможет выдержать потерю и не сломаться.
Получая известие о гибели Серого, написана жестко и скупо. Никаких истерик, никаких заламываний рук. Только тихое: «Спасибо, идите...» и пустота в глазах. Это страшнее любых криков - потому что мы знаем: эта пустота теперь с ней навсегда.
И финал... она выходит на сцену с гитарой мужа, чтобы спеть его песню, — это не пафос, это необходимость и единственный способ остаться живой, когда внутри все умерло.

Часть четвертая. О смерти, которая становится жизнью

Гибель Золотого, Борща и Бати под Киевом — кульминация романа. Она написана так, что не отпускает еще долго после того, как перевернута последняя страница.
Автор не щадит читателя. Он показывает бой без прикрас — жестким, кровавым, безнадежным. Спецназ ВСУ, натренированный натовскими инструкторами, профессионально расстреливает наших. Золотой падает первым, Борщ — следом за ним, Батя поднимается в полный рост под пули, чтобы прикрыть отход Серого.
— Суки! — орет он. — Суки, идите сюда!
Это не геройство, это отчаяние человека, который потерял всех и которому больше нечего терять. Он погибает — но дает Серому те самые секунды, которые спасают ему жизнь.
Серый остается без ног, без друзей, без будущего. Но он остается в живых - это важнейший авторский посыл: жизнь продолжается даже когда кажется, что все кончено.
Сцена в госпитале: Серый приходит в себя и понимает, что ног нет, — одна из самых сильных в романе. Потому что здесь нет ложного оптимизма. Есть только боль, пустота и вопрос: «Зачем мне теперь жить?».
Ответ приходит позже. На концерте - когда он на костылях поднимается на сцену, видит Ольгу и понимает: именно ради этого стоило жить. Ради этой встречи. Ради того, чтобы она знала — он вернулся. Он сдержал слово. И ради сына...

Часть пятая. О стиле, который становится дыханием

Отдельно хочется сказать о языке романа. Он не гладкий, не вылизанный — он живой. Он дышит, спотыкается, сбивается на мат, когда надо, и вдруг становится почти лирическим, когда речь идет о самом важном.
Описания природы — отдельная песня. Горы, снег, весна, лето — все это не фон, а действующее лицо. Вот горы зимой — белые, чистые, обманчиво спокойные. А за этим спокойствием прячется смерть. Вот весна в Питере — капель, ручьи, проталины. За этим скрывается надежда.
Автор умеет передавать атмосферу. Читаешь про Дагестан и чувствуешь, как печет Солнце, как обжигает холодный воздух, как пахнет порохом и кровью. Читаешь про Питер — видишь мокрые улицы, серое небо, тяжелую воду Невы.
Это не простой литературный прием. Это способ сказать: война и мир неразделимы. Они всегда рядом. Тот, кто прошел через ад, никогда уже не сможет жить спокойно.

Часть шестая. О гимне, который звучит в сердце

Песня Серого — «Гимн СОБРа» — могла бы стать слабым местом романа. Слишком легко скатиться в пафос, в декларацию, в «Мы — русские, с нами бог». Но автор этого избегает. Потому что песня здесь — не лозунг, а молитва. Не гимн государству, а гимн братству. Она поется не на парадах, а в тишине, под гитару, когда собираются свои. В ней нет ничего казенного — только боль, только любовь, только память.

Единый строй, надёжный щит,
Нас всех наш СОБР объединит!

Это не про политику - это про тех, кто прикрывает спину. Про тех, кто не бросит. Про тех, кто остается в сердце даже после смерти.
В финале Ольга поет эту песню на сцене, а Серый поднимается к ней на костылях — это, конечно, сильный ход. Но он работает не потому, что просто красиво, а потому что мы вместе с героями прошли весь их путь от начала до конца. Мы знаем, чего им это стоило. Мы имеем право на падающую слезу.
Когда рядом с ними встают призраки Золотого, Борща и Бати — это не дешевый мистицизм, а способ сказать читателю: павшие всегда рядом. Они не ушли. Они в памяти. В сердце. В песне.

Вместо эпилога. О том, почему эту книгу нужно прочитать

Роман «СОБР. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ» — не идеальное произведение. В нем есть шероховатости, есть места, по которым автор мог бы пройтись резцом и убрать лишнее. Но это живая книга. А живые книги сейчас на вес золота.
Это книга о том, что настоящие герои не носят плащей и не летают по воздуху. Они ходят на работу, пьют чай на кухне, ссорятся с женами и растят детей. А когда приходит время — они встают и идут умирать. Не за идею, не за страну, не за Сталина, за своих. За тех, кто рядом. За тех, кому это нужно.
Это книга о том, что смерть не побеждает человека, пока есть память о нем. Пока есть песни, которые поют вдовы. Пока есть дети, которые вырастают и говорят: «Мой папа был героем!».
Это книга о том, что Россия — не только Москва и Кремль. Россия — это Батя, Золотой, Борщ, Серый и Ольга. Это миллионы людей, которые каждый день делают свою работу, не ожидая наград и не требуя славы. Пока они существуют — существует и страна.
Я редко рекомендую книги. Но эту — рекомендую. Прочтите. Не пожалеете.

С первых страниц становится ясно, что эта повесть не просто выстрадана автором, а вынута из его собственного биографического нутра, как пуля из тела сраженного врагом бойца. История начинается не с первой строчки пролога, а с горького, почти надрывного посвящения другу и соавтору по киносценариям, ушедшему из жизни, и с обещания не позволить украсть память о прошлом. Этот боевой клич задает тон всей последующей многостраничной эпопее. Надо отдать автору должное - его упорство увенчалось не привычной победой в литературном споре со своими героями, но и созданием мощное, цепкое и невероятно-атмосферное произведение, в котором личная боль послужила топливом для сложного литературного механизма.

В «Касьяновом дне» автор скрещивает полицейский процедурал с солидной дозой мистики, урбанистическую хронику Санкт-Петербурга — с метафизическим триллером, а социальную сатиру — с притчей о судьбе и долге. В центре сюжета — уставший капитан следственного комитета Петров, расследующий серию загадочных убийств девушек, рожденных 29 февраля, которым в очередной Високосный год исполняется 29 лет. Теннисистка-неудачница Галя Соколова обнаруживающая, что ее странное родимое пятно на шее в виде старинного ключа — не косметический дефект, а метка, втягивающая ее в многовековую войну между двумя тайными обществами «Юлианцев» и «Григорианцев».

Сила автора скрыта в его безошибочном чувстве локаций и деталей этой повести. Его Петербург — не открыточная «Северная Пальмира», а холодный, промозглый и живой организм. Он населен не бездушными марионетками, а живыми узнаваемыми персонажами. Перед читателем полностью (а это сейчас большая редкость) раскрываются персонажи. Вот циничный стендап-комик Ершова, ненавидящий ржущую публику, вот юный студент Влад, который в страхе перед повесткой в военкомат и собственным взрослением превращается в маленькую девочку, а вот старый коммунист с Сенной площади Шаров, видящий буквально во всем происки мировой закулисы и вселенский заговор олигархов.

Автор виртуозно выводит на бумаге портреты героев, наделяя каждого не просто сверхспособностью (невидимость, чтение мыслей, контроль над временем и прочая), а своей, уникальной экзистенциальной травмой. Их непостижимые разумом силы — не супергеройские дары, а психосоматические симптомы, материализовавшиеся страхом или болью.

Мифология повести, построенная вокруг високосного 29 февраля (Касьянова дня) — не просто оригинальна, она удивительно органично вплетается в городской фольклор и архитектурную ткань современного Санкт-Петербурга. Громадные многоквартирные дома («Человейники») автор впервые в литературе превращает в фабрики по производству адских врат, известный питерский старинный «Дом с Ротондой» и Эрмитаж в рукописи становятся эпицентром битвы нашего мира и мира преисподней — эти образы работают на стыке социальной сатиры (намек на бездушную городскую застройку и чиновников, лоббирующих ее везде) и чистой поэзии ужаса. Апофеозом этого сплава становится грандиозная сцена, в которой оживают картины и скульптуры Эрмитажа. Этот незабываемый эпизод написан с размахом и кинематографической яркостью голливудского блокбастера, но при этом он несет в себе глубоко европейскую, почти готическую тревогу.

Конечно, повесть не лишена некоторой избыточности. Сюжет временами дробится на множество ответвлений, а стиль может показаться излишне экспрессивным, а то и пафосным. Но в случае «Касьянова дня» это не недостаток, а следствие колоссальной энергетики, которую автор вложил в текст. Да, перед нами не отполированный до глянцевого блеска продукт, а живая, пульсирующая, иногда рычащая материя. Чувствуется, что автор не просто сочинял историю, а проживал ее вместе со своими героями - боролся, страдал и надеялся на их победу.

Финал романа оставляет дверцу в иной мир приоткрытой для возможного продолжения. При этом именно финал удивительно катарсичен. В нем автор просто «закрывает» сюжет повести, он приводит своих героев к обретению нового, более зрелого и трагичного понимания жизни. Они не победили зло, а отвоевали у него право на передышку, на возможность жить дальше в мире, в котором чудеса и ужас становятся частью повседневности.

«Касьянов день» — это не просто увлекательное чтение, это заявка на возрождение большого русского мистического романа, в котором есть место и для социальной драмы, и для мудрых ответов на философские вопросы, и для старой как мир истории о борьбе света и тьмы, разворачивающейся на фоне подернутых дымкой питерских крыш.

Это мощный, амбициозный и по-настоящему искренний текст, который, мало, что хочется дочитать до конца, в него хочется верить.

Редкий жанр – мокьюментари...

Перед нами монументальное, почти эпическое полотно, которое в равной степени можно с успехом назвать и «каратэ-сагой», и «романом воспитания». Это не просто повесть о запретном боевом искусстве в СССР, а масштабная притча о свободе и системе ценностей, о дружбе и предательстве, а еще о том, как идея, рожденная на уборке привычной всем советским студентам и школьникам картошки, прорастает сквозь бетон государственных запретов.
Формально перед нами мокьюментари (очень редкий жанр в нашей стране) — история четырех студентов Лесотехнической академии («Лесопилки»), жизнь которых навсегда меняется после встречи с загадочным лаосским студентом Вангом, открывшим для них мир каратэ. Следует отметить тот факт, что жанровые рамки в повести весьма условны - это и спортивная драма, и социальный роман, и даже шпионский триллер, действие которого переносится из ленинградских подворотен в кабинеты КГБ и афганские кишлаки.
Автор не стремится к стилистическим изыскам. Его проза функциональна, иногда даже нарочито проста, что придает повествованию эффект документальности, сиречь - суровой хроники. Главная сила текста заключается в сюжетной плотности и в детальной, почти антропологической реконструкции эпохи. Мы видим не парадный портрет «развитого социализма», а его изнанку: коммунальные кухни - как школу дипломатии, картофельную повинность - как новый круг ада, подпольные тренировки в промерзлых залах... Каратэ в этом контексте становится не экзотическим увлечением советских юношей, а формой их духовного и физического сопротивления безликой, давящей массе государства.
Четверка главных героев — Коробков, Воронцов, Петров, Новиков — выписана как набор архетипов, знакомых по классической советской прозе о молодежи: «забитый недоросль», «аристократ-сноб», «озлобленный хулиган», «философ-ботаник». Однако по мере развития сюжета эти типажи обретают плоть и кровь, а их траектории складываются в убедительную картину того, как система перемалывает одних и заставляет других искать обходные пути для жизни и развития.
Историческая панорама, разворачивающаяся на страницах повести, впечатляет своим размахом - от «застоя» через «перестройку» к диким 90-м и, наконец, к нашему времени. Автор проводит своих героев через все ключевые точки советской и российской истории, показывая, как большая политика и смена идеологических вех ломают личные судьбы и трансформируют саму суть запретного учения. Каратэ из пути духовного самосовершенствования превращается то в инструмент спецслужб, то в рыночный товар, то в оружие гибридных войн.
Возможно, единственным слабым местом этой впечатляющей саги является ее финал, в котором повествование несколько уходит в область технологических триллеров и глобальных заговоров. Этот поворот кажется чуть менее органичным и проработанным, чем основная, «советская» часть романа, которая, без сомнения, является его смысловым и эмоциональным стержнем.
В конечном счете, «КАРАТЭ» — честная и мощная история о поколении, ищущем и находящем свои собственные пути в мире, в котором все должно было быть заранее предопределено и проконтролировано.
Эта повесть не столько о победе, сколько о достоинстве, сохраняемом вопреки всему. В этом своем качестве «КАРАТЭ», без сомнения, обязательно найдет отклик в сердце современного читателя.

Тоненькая книжечка весьма посредственного содержания. Ничего нового для себя я из неё не вынесла. Полагаю, данный опус будет интересен исключительно тем, кто только начинает знакомство с пиратской темой. Заявленной хроники морского разбоя нет и в помине, зато треть книги занимает словарь морских терминов.

ОБЫКНОВЕННЫЙ АД: О РОМАНЕ «РЕЙС А‑321»

Слава богу, мы привыкли думать, что трагедии случаются с кем-то другим. 31 октября 2015 года этим «кем-то другим» стало двести двадцать четыре человека, чьи имена сегодня выбиты на гранитной плите Серафимовского кладбища в Петербурге.
Павел Гросс - автор объёмной, почти шекспировской по масштабу страдания - не был на том злополучном рейсе. Но он сделал нечто более сложное — он попытался заглянуть в двадцать три минуты полёта, превратившиеся в вечность, а потом проследить, как одна потерянная жизнь тянет за собой другую, превращаясь в детектив, триллер и — о чём редко говорят — в историю почти античного возмездия.

Сразу предупреждаю: перед нами не «документальный роман» в привычном смысле. Автор честно заявляет, что все персонажи вымышлены, хотя реальная хронология и факты (мощность взрывного устройства, паника в Пулково, объявление теракта 16 ноября) служат каркасом повествования. Павел Гросс работает в жанре, который можно назвать «психологическим расследованием» с элементами производственного детектива и мелодрамы. Это его главная удача и одновременно - риск.

Две линии - одна боль

Сюжет развивается в двух временных пластах:

«До» — счастливые последние часы в Шарм-эль-Шейхе, которые студент-крикетист Коля Янин, его девушка Оля Светлова и мама Ксения наслаждаются морем, Солнцем и беззаботностью.
«После» — отец Николай, дальнобойщик, не полетевший с семьёй, узнаёт о крушении и начинает собственное расследование.

Гросс не боится клише — и правильно делает, потому что они, когда речь идёт о реальной смерти, вдруг перестают быть таковыми и становятся горькой правдой. Молодые люди говорят о вечной любви, спорят о будущих детях, покупают друг другу сувениры. Диалоги в «египетской» части намеренно просты, почти приторны, но в этом есть свой цимес: мы должны полюбить этих героев как можно сильнее, чтобы потом их потерять. К слову, это прекрасно работает — особенно в сцене на пляже, где закат «прощается» с Олей, а читатель уже знает, чем всё кончится.
Жесткость, о которой предупреждает аннотация, — не физиологический натурализм ради эпатажа. Когда Николай опознаёт останки жены и сына, автор пишет скупо - почти протокольно: «На остатке грудной клетки... лежал маленький, обгоревший кусок металла, формой напоминающий биту для крикета...» Этот обгоревший амулет Коли Янина станет главным символом всего повествования — в этом Гросс силён как драматург.

Политический триллер и моська против слонов

По мере развития сюжета роман «Рейс А‑321» превращается из семейной драмы в шпионский детектив. Отец Николай через старого друга-востоковеда выходит на след предателя — полковника Соколова, агента российской разведки, который за год до теракта получил информацию о готовящемся ударе по авиации, но промолчал, предпочтя человеческим жизням кровавые саудовские деньги. Гросс вводит сложную геополитическую подоплёку: нефть, ваххабитский терроризм, негласный союз США и Саудовской Аравии. Эта часть написана с явным пристрастием к «конспирологическому детективу» в духе Пелевина. Некоторые читатели сочтут эти пассажи избыточными — но для жанра «разоблачение спецслужб» они вполне уместны.
Ключевая метафора романа:

«Моська, которая лает на слонов»

Николай — не герой-супермен, а простой водитель фуры. Именно его, униженного и обманутого, система использует в тёмной игре, а потом выбрасывает, посадив на двенадцать лет за убийство, которого он не совершал. Ирония судьбы (или авторский сарказм) в том, что настоящий убийца — полковник Соколов — умирает от рака, перед этим услышав аудиозапись последних минут полёта, сделанную Колей. Убитый горем отец не стреляет, не мстит в прямом смысле — он просто даёт предателю послушать голос его жертв. Это сильный, почти библейский ход: месть через правду.

Стиль

Гросс сознательно ориентируется на короткие абзацы, эмоциональные «рубленые» фразы, обилие внутренних монологов и прямой речи. Каждая отдельная глава — это явный оммаж киносериальной культуре. Текст читается легко, несмотря на обилие жестоких подробностей. Единственная стилистическая претензия: иногда автор увлекается пафосом и повторяет одни и те же эмоциональные формулы («слёзы текли по щекам», «сжимал кулаки»). Но для жизненной прозы, рассчитанной на визуальное восприятие, это простительно.
Важнее другое: линия «До» и линия «После» временами существуют параллельно, почти не пересекаясь. Хотелось бы большего взаимопроникновения — например, чтобы Николай во время расследования вспоминал конкретные эпизоды из жизни сына, которые напрямую подводили бы к разгадке. Тем не менее, финал, в котором отец слушает в камере запись последних секунд полёта, а потом кладёт амулет на могилу, — выбьет слезу даже у закалённого циника.

Стоит ли читать роман?

«Рейс А‑321» — не развлекательное чтиво. Это книга-памятник, книга-предупреждение и одновременно остросюжетный детектив. Павел Гросс совершил смелый поступок: превратил национальную травму в личную историю, в которой виноваты не абстрактные террористы, а конкретные люди, которым платят конкретные деньги. Местами грубо, местами наивно, но главное — искренне и без фальши.
Особенно рекомендую тем, кто всё ещё верит в то, что «правда скрыта где-то там...» и что маленький человек способен разбудить спящих слонов.

8/10 — за смелость, достоверность и финал, не оставляющий сладкого послевкусия, а лишь горький привкус синайского песка.