С первых страниц становится ясно, что эта повесть не просто выстрадана автором, а вынута из его собственного биографического нутра, как пуля из тела сраженного врагом бойца. История начинается не с первой строчки пролога, а с горького, почти надрывного посвящения другу и соавтору по киносценариям, ушедшему из жизни, и с обещания не позволить украсть память о прошлом. Этот боевой клич задает тон всей последующей многостраничной эпопее. Надо отдать автору должное - его упорство увенчалось не привычной победой в литературном споре со своими героями, но и созданием мощное, цепкое и невероятно-атмосферное произведение, в котором личная боль послужила топливом для сложного литературного механизма.
В «Касьяновом дне» автор скрещивает полицейский процедурал с солидной дозой мистики, урбанистическую хронику Санкт-Петербурга — с метафизическим триллером, а социальную сатиру — с притчей о судьбе и долге. В центре сюжета — уставший капитан следственного комитета Петров, расследующий серию загадочных убийств девушек, рожденных 29 февраля, которым в очередной Високосный год исполняется 29 лет. Теннисистка-неудачница Галя Соколова обнаруживающая, что ее странное родимое пятно на шее в виде старинного ключа — не косметический дефект, а метка, втягивающая ее в многовековую войну между двумя тайными обществами «Юлианцев» и «Григорианцев».
Сила автора скрыта в его безошибочном чувстве локаций и деталей этой повести. Его Петербург — не открыточная «Северная Пальмира», а холодный, промозглый и живой организм. Он населен не бездушными марионетками, а живыми узнаваемыми персонажами. Перед читателем полностью (а это сейчас большая редкость) раскрываются персонажи. Вот циничный стендап-комик Ершова, ненавидящий ржущую публику, вот юный студент Влад, который в страхе перед повесткой в военкомат и собственным взрослением превращается в маленькую девочку, а вот старый коммунист с Сенной площади Шаров, видящий буквально во всем происки мировой закулисы и вселенский заговор олигархов.
Автор виртуозно выводит на бумаге портреты героев, наделяя каждого не просто сверхспособностью (невидимость, чтение мыслей, контроль над временем и прочая), а своей, уникальной экзистенциальной травмой. Их непостижимые разумом силы — не супергеройские дары, а психосоматические симптомы, материализовавшиеся страхом или болью.
Мифология повести, построенная вокруг високосного 29 февраля (Касьянова дня) — не просто оригинальна, она удивительно органично вплетается в городской фольклор и архитектурную ткань современного Санкт-Петербурга. Громадные многоквартирные дома («Человейники») автор впервые в литературе превращает в фабрики по производству адских врат, известный питерский старинный «Дом с Ротондой» и Эрмитаж в рукописи становятся эпицентром битвы нашего мира и мира преисподней — эти образы работают на стыке социальной сатиры (намек на бездушную городскую застройку и чиновников, лоббирующих ее везде) и чистой поэзии ужаса. Апофеозом этого сплава становится грандиозная сцена, в которой оживают картины и скульптуры Эрмитажа. Этот незабываемый эпизод написан с размахом и кинематографической яркостью голливудского блокбастера, но при этом он несет в себе глубоко европейскую, почти готическую тревогу.
Конечно, повесть не лишена некоторой избыточности. Сюжет временами дробится на множество ответвлений, а стиль может показаться излишне экспрессивным, а то и пафосным. Но в случае «Касьянова дня» это не недостаток, а следствие колоссальной энергетики, которую автор вложил в текст. Да, перед нами не отполированный до глянцевого блеска продукт, а живая, пульсирующая, иногда рычащая материя. Чувствуется, что автор не просто сочинял историю, а проживал ее вместе со своими героями - боролся, страдал и надеялся на их победу.
Финал романа оставляет дверцу в иной мир приоткрытой для возможного продолжения. При этом именно финал удивительно катарсичен. В нем автор просто «закрывает» сюжет повести, он приводит своих героев к обретению нового, более зрелого и трагичного понимания жизни. Они не победили зло, а отвоевали у него право на передышку, на возможность жить дальше в мире, в котором чудеса и ужас становятся частью повседневности.
«Касьянов день» — это не просто увлекательное чтение, это заявка на возрождение большого русского мистического романа, в котором есть место и для социальной драмы, и для мудрых ответов на философские вопросы, и для старой как мир истории о борьбе света и тьмы, разворачивающейся на фоне подернутых дымкой питерских крыш.
Это мощный, амбициозный и по-настоящему искренний текст, который, мало, что хочется дочитать до конца, в него хочется верить.