Глава 1

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Трое или четверо, судя по звукам шагов. Идут уверенно, прямо по лужам, даже не пытаются скрыть свое появление. Знают, суки, что деваться мне некуда.

Чёртово шакальё.

Я медленно выдохнул через нос. Огляделся по сторонам в поисках отходного пути. Слева – теплица с грязными от дождя стёклами. Справа – кирпичный хозблок с навесным замком на двери. Совсем рядом – мусорные баки. Отступать некуда.

Повернулся к забору, прикидывая, смогу ли перелезть.

Высокий, метра три. Можно попробовать, но за попытку побега из «Инкубатора» посадят в карцер минимум на неделю. Если поймают за оградой – в личном деле появится пометка «склонен к побегу». Тогда до самого совершеннолетия будут дрюкать проверками, а после выпуска из интерната отправят на исправительные работы.

Не выдержал и нервно хохотнул вслух. На хрен попёрся среди ночи на улицу? Вопрос на миллион.

А всё началось с того, что мне просто не спалось.

Два часа после отбоя ворочался на жёсткой панцирной койке, считая трещины на потолке. В голове крутилось дневное происшествие. Ну как происшествие… Драки в интернате – привычная история. Тут всегда кто-то кого-то мудохает. Обычно я стараюсь их избегать. Не потому, что ссыкатно получить в морду. Скорее, боюсь сам себя.

Погоняло Псих мне дали в первый же год пребывания в интернате. За то, что веду себя неадекватно с точки зрения остальных. Ни с кем не общаюсь, ни о чем не разговариваю, не вступаю ни в какие группировки. Пару раз пытались докопаться «старички», закончилось это плачевно. Одному порвал ухо, второму сломал руку. Когда у меня падает забрало, вообще перестаю соображать. Могу покалечить и не заметить. Реально. Поэтому мое главное правило – никуда не лезть. Но сегодня не выдержал. Сорвало.

В памяти моментально всплыла мерзкая рожа Штыка, его поганая улыбочка и тихий шёпот прямо мне в ухо: «Псих, говорят, у тебя поехала крыша, когда ты узнал, что твоя мамаша путалась с кем-то из одаренных. Ага. Типа, шлюха». Следующая картинка – металлический поднос в моей руке и хруст носа этого ублюдка.

Жалел ли я о случившемся? Конечно, нет! Жалость в «Инкубаторе», как мы сами называем свой долбаный интернат для трудных подростков, – непозволительная роскошь. Слабых тут сжирают. Но я сразу знал – будет ответка. Штык – шестерка Бурого. Бурый просто так это не оставит. Пинать своих шавок может только он сам.

Я ощутил тревогу сразу же, как только сломал нос Штыку. Грёбаное предчувствие. Оно у меня с детства. Не Дар – никакого Дара во мне отродясь не было и не появится, я обычный человек. Просто внутренним чутьем понимаю: вот-вот произойдет какая-то срань. Воздух будто меняется. Тяжелеет. Словно кто-то внутри моего черепа начинает осторожно крутить ручку громкости. Как нарастающая зубная боль.

Живу с этим, сколько себя помню. Родители утверждали: я особенный. Без Дара, но не такой, как все. Врач в больничке, куда впервые загремел лет в пять, говорил – мигрень на нервной почве. Тётка, с которой пришлось жить после смерти матери и отца, считала меня шизанутым на всю голову. А я просто чувствовал этот чертов зуд в башке, и мне хотелось биться лбом о стену.

Перевернулся еще пару раз с боку на бок. Кровать скрипела, как психованная. Толик Гнус, пацан с соседней койки, в конце концов взбеленился. Вынырнул из-под колючего серого одеяла и швырнул в меня тапок.

– Слышишь, Псих, – прошипел он. – Или угомонись, или иди мозги проветри. Задолбал, придурок.

Я с какого-то перепугу решил, что это отличная идея.

Молча сполз с постели, натянул треники, кеды, накинул куртку. Скользнул к двери. На входе обернулся – Гнус уже укрылся одеялом с головой. Сосед как сосед. Не корефан, не враг. В Инкубаторе друзей не бывает. Бывают только те, кто пока тебя не подставил.

Выскользнул в коридор. Прислушался. Время почти около полуночи, воспитатели, которых мы называем Церберами, по-любому уже спят. Спустился на первый этаж, притаился у лестницы. Из комнаты отдыха персонала доносился громкий храп.

Сегодня в жилом корпусе дежурят Жирный и Скользкий. По именам Церберов мы почти никогда между собой не называем. Конкретно эти двое – те еще долбоящеры. Оба лет под сорок, неопрятные, с вечно грязными головами. Похожи друг на друга, как братья. Садисты, которые пришли работать в интернат только потому, что здесь им есть где разгуляться. За любую провинность лупят или тащат в карцер. Ненавижу этих сук.

На цыпочках прошёл по пустому коридору к служебному сортиру. Там на раме окна расшатана щеколда. Окошко маленькое, выходит на задний двор, не попадает под камеру наблюдения. Отличный способ выбраться из корпуса, когда хочется немного свободы.

Просочился внутрь сортира. Здесь до блевотины мерзко воняло хлоркой и застарелой мочой. Запах въелся в стены так, что никакой ремонт не спасёт. Поддел створку пальцами, аккуратно отжал – петля скрипнула еле слышно. Подтянулся, перевалился через подоконник и спрыгнул на влажный гравий снаружи.

Прохладный сентябрьский воздух после духоты спальни ощущался как глоток жизни.

Постоял минуту, разглядывая такой знакомый и такой ненавистный задний двор Инкубатора. За моей спиной – серое, погружённое в темноту жилое здание, чуть в стороне – «административка». Если пройти дальше, там – плац для построений и столовая. Прожекторы по периметру выключены – экономят электричество. Это мне сейчас на руку.

И тут услышал их. Они вошли в сортир, откуда я только что выбрался. Метнулся к стене, прижался, чтобы не спалить свое присутствие.

– Ну что, проверил? – донёсся громкий шёпот.

Голос узнал сразу. Ким Бурый. Самый большой мудак в старшей группе. Нет. Самый большой мудак во всем Инкубаторе.

– Проверил, спят, – отозвался второй. – Не бзди, Бурый. Церберы по ночам пузыри изо всех щелей пускают. Лежат в своей комнате, попёрдывают. Никто даже не дёрнулся.

Вася Кабан. Дружок Бурого. Такая же конченая тварь, только ещё и тупой.

– Отлично, – голос Кима зазвучал довольно. – Короче, сейчас поднимаемся в среднюю группу и мочим мудилу. За то, что он сегодня сломал нос Штыку, его надо наказать. Штык, конечно, ссыкло и чмошник, но он из старшей группы. А значит – наш.

Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вот сука. Вот же сука.

«Мудила» – это я. И мочить они собираются меня. Хотел бы сказать: «Как неожиданно!», но чего уж врать самому себе. Просто рассчитывал, что мстить за Штыка Бурый будет днем. Тогда больше шансов избежать серьезных увечий. Начнется кипиш, прибегут Церберы, драка остановится.

Главное правило всех драк в Инкубаторе – не спалиться перед воспитателями в процессе мордобоя. Когда они по факту, после замеса, находят следы от побоев, это все объясняется просто – шел, упал, ударился. Если поймали за руку – жди наказания.

Бурый решил не ждать до следующего дня. Сейчас он с дружками поднимется в среднюю группу, ввалится в нашу комнату и не найдёт меня. Что сделает? Правильно – пойдёт искать. И первое место, куда сунется, – задний двор. Сюда приходят все инкубаторские, когда на душе дерьмо полное, когда хочется побыть одному.

То есть встречи не избежать. Можно только к ней подготовиться. В любом случае возвращаться в комнату середнячков смысла нет.

В спальне – десять свидетелей, которые промолчат, потому что Гнус и остальные не идиоты. Под одеялами отсидятся, как мыши, пока Бурый с дружками будут меня методично укладывать в больничку. Никто не вмешается. Буду орать – прибегут дежурные воспитатели. В итоге получу еще от них и отправлюсь в карцер как зачинщик драки.

Бурого точно не тронут. Все помнят, как после служебной записки учителя труда, в которой тот отчитался директору о хамстве Кима, бедолагу нашли утром возле лестницы. Лежал на полу в луже собственной мочи. Упал со ступеней. Прямо с третьего этажа. Итог – пробитая голова, сломанные конечности, инвалидная коляска до конца жизни. И полное отсутствие адекватного восприятия реальности. Превратился в овощ.

Все знали, что это сделали Бурый и его дружки, но доказать не докажешь. Трудовик, когда пришел в себя через пару дней, только мычал и пускал слюни.

К тому же Киму скоро исполнится восемнадцать, он уйдет из Инкубатора. Церберы выбрали в отношении него такую тактику: подождем, скоро сам отвалится.

В общем, возвращаться в спальню не вариант. Там меня просто запинают ногами Бурый и его дружки. Задний двор Инкубатора хотя бы дает возможность для маневров. Здесь – забор, который прикроет спину, отсутствие камер и открытое пространство.

Усмехнулся, сунул руки в карманы и пошел к «аппендиксу» между теплицей и хозблоком.

Страха не было, если честно. Было четкое понимание – грядёт мордобой. Или избиение. Как пойдет.

Я мог бы избежать этой ситуации со Штыком. Промолчать или сделать вид, что не услышал его слов о матери. Никто из одногруппников не осудил бы. Никто, кроме меня самого.

Остановился возле теплицы, обернулся и посмотрел в сторону жилого корпуса. Окна были темными, но я знал: Бурый и его дружки уже поднялись в спальню, уже увидели пустую кровать. Скоро явятся.

В Инкубатор я попал три года назад, сразу в среднюю группу. Мне было как раз четырнадцать. «Середнячками» числятся до семнадцати, потом – переход в старшую, год в статусе «выпускника», и здравствуй, взрослая жизнь. Младшая группа – детишки от десяти до тринадцати. Тех, кому не исполнилось десяти, в интернат для трудных подростков не берут. Типа, не доросли еще.

После Инкубатора кто-то валит на завод. Кто-то – в армию Конфедерации. Кто-то – в техникум при корпорации. У всех есть будущее, потому что у всех хватает ума не отсвечивать. А у кого не хватает, тот становится такой мразью, как Бурый.

У меня, похоже, нормального будущего нет, потому что я – Псих. Не собираюсь молчать, когда какая-то гнида шепчет мне своим вонючим ртом в уши всякую хрень.

Тётка, помню, орала когда-то: «Ты больной! Ты, ёб твою, реально шизик!» Мне как раз исполнилось четырнадцать. Полгода как родителей закопали – авария на трассе, лоб в лоб с фурой. Тётка взяла меня к себе. Она вообще-то не родная – двоюродная сестра матери. Подержала ровно шесть месяцев, а потом подписала бумаги о передаче племянника в «учреждение специального типа». Больше ни разу за три года я ее не видел.

Подошел к решетке, развернулся спиной к металлическим прутьям, приготовился ждать.

Взгляд выцепил в темноте, далеко за пределами Инкубатора, высокую башню ретранслятора. Через нее идет сигнал телевидения и радио. Сейчас она, скорее всего, передаёт ночной выпуск новостей. Что-нибудь про очередной подвиг кого-нибудь из Девятки. Например, как Апогей поднял в воздух обрушившийся мост в Самаре, спас тридцать человек. Или как Горнило сжёг бандитское логово в Шанхае. А может, про то, как Панацея вытащила с того света ребёнка, рождённого с пороком сердца.

Девятка. Авангард нации. Девять одарённых, на которых молится вся Конфедерация. Их улыбающиеся рожи на каждом билборде, на каждой пачке сухариков, на каждом автобусе. Сокровища человечества, чтоб им обосраться. Богоподобные ублюдки, способные остановить танк рукой или вскипятить воздух взглядом.