А Эстер, вероятно, одолевали те же сомнения, и, быть может, она повторяла себе: «Что за чушь, мы счастливы», «Мы будем жить, как жили». Да и немудрено: она ведь смотрела те же фильмы и телесериалы, читала те же романы. И хотя нигде не говорилось, будто любовь – это нечто гораздо большее, нежели «хеппи-энд», почему бы, в сущности, не стать терпимее к самой себе? Если каждое утро повторять, что доволен своей жизнью, можно не сомневаться: не только сам уверуешь, но и заставишь поверить в это всех.
Однако она думала иначе. Думала и поступала. И пыталась показать мне, а я не видел. Надо было лишиться ее, чтобы осознать: обретение утраченного – это мед, что слаще новых ощущений. И вот я здесь, я иду по улочке маленького спящего холодного городка, заново свершая путь ради нее. Первая и самая прочная нить опутывавшей меня паутины – «все истории любви одинаковы» – порвалась в тот миг, когда я попал под мотоцикл.
В больнице любовь говорила со мной: «Я – все и ничего. Я подобна ветру и не могу проникнуть туда, где наглухо закрыты окна и двери».
Я отвечал ей: «Но я открыт для тебя!»
А она отвечала: «Ветер есть движение воздуха. В твоем доме есть воздух, но он недвижим. Мебель покрывается пылью, сырость портит картины, пятнает стены. Ты продолжаешь дышать, ты познаешь часть меня, но ведь я не часть, я – Всё, и этого ты не постигнешь никогда».