Декабрь сорок пятого выдался снежным, но не слишком морозным, в самый раз для дальней дороги. Старшина Егор Лузгин возвращался домой уже третью неделю, сперва поездом до Горького, потом попутными подводами, а последние два дня пешком, срезая путь через леса. До его деревни под Ветлугой оставалось вёрст сорок.

Двадцать пять лет ему стукнуло уже на войне, в окопах под Кёнигсбергом. Там же и ранение получил, осколок зацепил левую руку, локоть плохо гнулся, и к непогоде ныл так, что хоть вой. Рука теперь была как барометр, если ломит, жди смены погоды. Вот и сегодня тянула сильно.

Лес стоял глухой, вековой. Сосны, в два обхвата, макушками в небо упёрлись, да так там и застряли. Снег лежал глубиной сантиметров десять, по щиколотку, идти было легко, только похрустывало под валенками. Дорога, по которой шёл Егор, называлась дорогой лишь условно, просёлок, помеченный редкими зарубками на соснах, да и те затянулись смолой, почернели. За день он не встретил ни души, только следы саней, уже присыпанные, да заячьи петли возле обочины, но к вечеру и те следы пропали.

Чем дальше в лес, тем гуще сумерки. Они не с неба опускались, а из-под снега лезли, из-за стволов выползали. К половине четвертого, хотя до заката оставалось еще прилично времени, стемнело так, что дороги не стало видно, высокие сосны закрывали небо наглухо, только клочья серого света сочились сквозь ветки. Когда просёлок упёрся в бурелом, он понял, что заблудился. Кругом одни деревья, чёрные, снегом облепленные, ветки к небу тянут, словно скрюченные руки. Егор огляделся, пар от дыхания оседал инеем на воротнике шинели, ресницы заиндевели. Левая рука ныла сильней прежнего, видно, к крепкому морозу. Мороз и впрямь зверел, если дальше так пойдёт, к полуночи за двадцать перевалит. Оставалось только идти наугад, туда, где лес казался пореже.

Выбрал направление и побрёл. Шёл долго, может час, может два. Время потеряло счёт. Небо, чёрное, беззвёздное, низкое. Кажется, рукой достать можно.

И вдруг лес кончился. Егор вышел на опушку, внизу, в ложбине лежала деревня. Дворов двадцать, не больше. Избы вдоль улицы стояли, крытые почерневшей дранкой, заборы покосились, крыльца провалились. Трубы торчат, и ни одна не дымит. Ни одно окно не светится. Деревня чёрная, мёртвая, будто вымерла много лет назад, и только снег припорошил крыши.

Подходить было жутко. Жутко до холодка в животе, до звона в ушах. Тишина вокруг стояла такая, что Егор слышал, как в груди сердце колотится.

У первой избы, дверь в сени висела на одной петле, внутри чернота. Егор прошёл мимо. Вторая, третья, везде окна выбиты, ставни болтаются, крыши кое-где провалились. Из сугробов, будто кресты на могилах, торчали оглобли от саней.

Конец ознакомительного фрагмента.