От автора: Что есть жизнь? – ранимая плоть, страх за себя и близких?

1874 год

Кровавая Луна – полновластная владычица ночи, лицезрела загадочное действие, развернувшееся в раскинувшемся под ней сумрачном лесе. Всполохи огня появлялись и исчезали, мелькая между деревьев. Слышны были взволнованные голоса людей.

– Где она? Кто-нибудь видит её?

– Правее бери! Смотри, чтоб не проскочила!..

– Есенияя-я!.. – звала рыдающая женщина.

В свете огня факела мелькнуло и исчезло искаженное яростью и болью лицо отца. Мчась напролом сквозь лес, падая, обдирая руки и ноги о колючие кусты, снова вскакивая на ноги, дико озираясь, он бежал вперед, разрываемый горечью, ненавистью и страхом.

Впереди, пронзая насквозь ночь, раздался детский плач, по лесу пронеслось:

– Мамааа…

– Есения, – завопила в ответ в истерике мать.

И снова резвыми блуждающими огнями заметались по лесу факелы…

– Вот они! – прокричал мужчина, и тут же донесся истошный женский крик.

Несколько факелов облепили широкий ствол покореженного дерева, освещая его. Вжавшись в глубокую расщелину, укрываясь от огня, шипя и неистово размахивая руками с окровавленными ногтями, забилась женщина – точнее существо женского пола с выпуклыми безумными глазами, полными ненависти и вражды, темными слипшимися волосами, застывшей кровью на лице и шее. У ног ее лежала…

– Роксана, дьявольское отродье… Одержимая! Из благородных… Долго тебя отец покрывал… – просипел староста, подходя к бесноватой. – Много ты у нас кровушки попила, да беды принесла…

Тщеславная Роксана, услышав свое имя, расхохоталась, выйдя из убежища абсолютно нагой. По атласной коже ее бегали, шевеля усиками и потирая крылышками, насекомые, исполосовав грязными следами стройное тело. Сатанинский смех сотрясал ночной лес, который, казалось, замер в предвкушении неминуемой развязки.

Разгневанные мужчины окружили дьяволицу, каждый был вооружен тем, что успел прихватить второпях – кто серп держал, кто дубину, кто вилы…

Минуло два часа…

Одинокая фигура безутешного отца еще долго была видна на фоне горящего леса, уносящего с собой его прошлое, настоящее и будущее.

15 лет спустя

Пороховой дым сизым облаком повис в воздухе. По лесу эхом промчался одинокий выстрел, распугав задремавших ворон, сидевших на обгоревших остовах верхушек деревьев. Черной жирной стаей вспорхнули они в небо, пронзительно каркая и кружа над сгоревшим лесом.

– Кажись, попал, – приглядываясь поверх кустов и опустив ружье, заявил краснолицый барин Евграф Андреевич, образованный человек с длинными бакенбардами, оканчивающимися у самого подбородка.

Астафий, средних лет мужчина из дворовых, пролез под кустами и, прячась за деревом, разглядывая заросли, произнес:

– Вепрь-то, здоровенный какой, Андреич… – и хрустя сухими ветками, пробрался вперед. – Вот и кровь, а секача-то нет…

Евграф Андреевич, возмущенно отодвигая кусты на своем пути, боровом проломил себе дорогу к слуге, усевшемуся у земли и разглядывающего следы.

Астафий поднял удивленные глаза на барина:

– Ушел…

– Как ушел? Я же ему прямо в шею?! – и осматривая замятую траву, окропленную кровью, двинулся в дебри вслед за подраненным секачом.

– Негоже за подранком вдвоем идтить, Евграф Андреевич, вепрь – раненый зверь, непредсказуемый, а у нас одно ружье!..

– Сам знаю, – недовольно проворчал барин. – Не мог он далеко уйти с такой раной.

Астафий оглянулся по сторонам, поднялся, и двинулся следом за барином, разглядывая жутковатый лес. Зеленые кусты, цеплявшиеся за одежду, перемежевывались с обгоревшими, торчащими вверх голыми торсами деревьев. Казалось, что черные исполины играючи пощипывают людей, посмеиваясь над ними.

Следы раненого зверя уходили вглубь чащи. Барин уверенно шел. Астафий хорошо знал, что если какова идея посетила светлую голову Евграфа Андреевича, то остановить его уже будет невозможно, по сему обстоятельству обреченно побрел за ним, уповая лишь на одного Господа Бога Всемилостивого.

***

Вдоволь наоравшись в сыром сереющем небе, воронье рассаживалось на шпилях деревьев. Покачиваясь на тонких черных ветвях, они возмущенно каркали, поглядывая на шедших внизу.

Тускло поблескивая красноватая жидкость, каплями уходила в заросли пышного кустарника, укрывая под собою следы недавней охоты.

Евграф Андреевич, разгребая ручищами зеленую изгородь, шел вперед. Инстинкт охотника поглотил его полностью, и никто, и ничто не могло уже остановить его. Высвободив зацепившуюся за ветвь штанину, он отряхнулся, недовольно разглядывая изорванный рукав рубахи.

Чертыхаясь, ободрав жилистые руки, вслед за ним вылез Астафий. Его кислое лицо сначала приобрело землистый оттенок, затем и вовсе побелело.

В глубине леса, заросший кустарником, в окружении берёз и лип, возвышался мрачным строением склеп. Трава зелеными островками просачивалась в уголках обшарпанных ступеней его, ведущих к двум колоннам, подпиравшим массивную арку. Холодные стены, покрытые мхом и лишайником, прячась, укрывались от солнечных лучей в ветвях деревьев. С каждым дуновением ветра корявые пальцы-ветви касались ее поверхности, издавая при этом неприятный царапающий звук.

Ко всему мрачному пейзажу добавлялась полуоткрытая дверь, в которую, ища спасения, протискивался подраненный секач…

Охотники переглянулись. Евграф Андреевич, подняв ружье, двинулся было идти вперед, как рука слуги легла ему на плечо и вкрадчивый голос Астафия произнес:

– Евграф Андреевич, может, завтра уже, а то темнеет… Бог его знает, что там внутри-то!?

Барин недоуменно посмотрел на слугу. Затем перевел взгляд на верхушки деревьев, по которым медленно продвигалась вечерняя тень, и, поставив ружье на землю, искоса взглянул на некрополь, укрывающийся уже в вечерней мгле.

– Уйдет кабан, – вздохнул он, закинув ружье на плечо.

– Да и Бог с ним, – успокаивал его Астафий. – Не он первый, не он и последний.

Охотники молча возвращались в усадьбу. Барин, не привыкший уступать, насупился и, что-то ворча себе под нос, брел по затихшему лесу. Чуть поодаль шел Астафий, довольный, что так все хорошо обернулось, и Евграфу Андреевичу не взбрело в голову лезть в это погребалище. Не успел он закончить и нарадоваться своим мыслям, как тишину леса разорвал душераздирающий вопль животного, исходивший из той части леса, которую они только что покинули.

Мужчины переглянулись…

***

Изрядно перенервничавший и измотавшийся на охоте Астафий, проводив барина, ополоснулся в бане, одиноко стоящей за домом и решил прилечь, отдохнуть до ужина. Тяжелые веки его сомкнулись, и он погрузился в глубокий сон.

Яркие звезды гуляли по ночному небосводу, касаясь лучами раскачивающихся макушек деревьев. Шелестя во сне крыльями, дремали невидимые в ветвях птицы, где-то в чащобе тревожно ухнула сова. Астафий легко ступая босыми ногами по холодной траве, наступая на сучья с треском лопающимися и саднящими ступни, брел по заброшенной тропинке.

Вот справа, играя бликами луны, выплыло Комариное болото, прославившееся на всю округу неистово жалящими комарами. Тут же, у берега лягушки, греясь под лунным светом, раздували большие белые пузыри, квакая на всю округу. В кустах задорно стрекотали сверчки.

На душе у Астафия было легко и приятно, ему хотелось прыгать и танцевать, все существо его одной большой радостью рвалось наружу, выплеснуться и воссоединиться с окружавшей его природой. Казалось, он сейчас оттолкнется обеими ногами от земли и взлетит над лесом, осматривая с высоты птичьего полета бескрайние, так волнующие его просторы. Но вот в чащобе леса показался одинокий танец огня, он возвышался игривой огненной змеей, прикованный раскаленными углями к земле, рвался к небу, пытаясь, высвободиться от своих оков.

Астафий пригляделся, отодвигая листву, мешавшую обзору. Да, действительно, огонь пылал, освещая собою небольшую поляну. Мужчина погладил грудь, коснувшись православного креста, висевшего под рубахой на бечевке, потер кожу на кадыке, раздумывая, огляделся и побрел к костру.

Пламя огненным столбом безжалостно трещало развалившимися под ним поленьями, пытаясь дотянуться и лизнуть брюхо ночного неба, повисшего над лесом. Раздвигая заросли кустов, Астафий, осторожно ступая, приближался к освещенному островку. Громко ухнув, пролетела крупная сова, едва не коснувшись его головы расправленными крыльями. Прикрылся руками, присел, ночная птица мелькнула среди деревьев и исчезла в темноте леса, ухнув где-то там, в чаще, еще раз.

Поляна открылась перед ним во всей красе. Он с удовольствием почувствовал тепло огня, проникающее сквозь льняную рубаху. Казалось, что лес оставил его в покое, боясь войти в круг света. Но что это? Перед ним, прямо у костра, на земле, сидела женщина. Темные волосы ее спускались до поясницы, а подол длинного сарафана окружал, лежал на мягкой траве.

Сноп искр воробьиной стайкой выпорхнул из костра и, поднявшись высоко над поляной, вспыхнул в последний раз и растворился. Женщина чуть покачнулась и легко встала. Шаловливый ветер, заигрывая, подхватил кончики ее сарафана, развевая одеяние. Она выпрямилась, и, воздев руки к небу, по-кошачьи потянулась. На фоне костра, сквозь тонкую ткань сарафана проступило ее молодое тело.