Город – это не дома и улицы. Это сгусток снов его обитателей, тяжёлый, как ртуть, и ядовитый, как забытое преступление.

Кислота и тень

Если бы меня спросили, чем пахнет память, я бы ответил: медной кислотой.

Не той, что в батарейках или в лабораториях. А особой, бледно-голубой, почти невесомой жидкостью, которой я осторожно, ватным тампоном на пинцете, отбеливаю рыжие пятна времени на бумаге. Каждое такое пятно – это следы железа, оставшегося от чернил, это ржавчина, разъедающая строку. Кислота вступает с ней в тихую войну, оставляя после себя только чистую, чуть шершавую бумагу и едкий, колючий запах – запах уничтоженной гнили. Запах моего ремесла.

Я, Илья Рубцов, этим и занимаюсь: возвращаю словам их подлинность. Удаляю следы. Сшиваю разрывы. Препарирую тягучее время.

Тот день начался с этого запаха. Я работал над подшивкой «Петербургской газеты» за 1913 год. Листок был в ужасном состоянии: хрупкий, как осенняя паутина, с выцветшими буквами и огромным пятном от чашки, похожим на коричневую луну. Я нанес кислоту, наблюдая, как рыжина отступает, будто испуганная. И в этот момент зазвонил дверной звонок моей мастерской-квартиры.

Это был Филимон Филимонович, антиквар с Литейного. Человек, похожий на сухую, изящную мышь в дорогом пенсне. Он держал в руках не папку, а картонную коробку из-под «Аленки», перевязанную бечевкой.

– Илья, голубчик, – прошептал он, оглядываясь, будто в моей пустой, заставленной стеллажами прихожей могли быть подслушивающие устройства. – Тебе. Только тебе. Нашли в «старом доме» на Чкаловском. При разборе подвала. Стена была фальшивая, а за ней ниша. И это.

Он поставил коробку на стол, рядом с склянками с реактивами. От нее пахнуло сыростью подземелья, спрессованной пылью и чем-то еще сладковатым, забытым, как запах высохшей елки через год после праздника.

– Институт Сновидческой Гигиены, – еще тише сказал Филимон Филимонович и поправил пенсне. – Существовал недолго, в двадцатые. Потом архив, потом склад. Теперь элитное жилье. Строители наткнулись. Думали, золото. А это… бумаги. Но ты посмотри. Посмотри.– Что за «старый дом»? – спросил я, вытирая руки о холщовый фартук.

Он развязал бечевку и снял крышку.

Внутри лежала стопка. Не книги, не папки. А просто листы, сваленные комом, будто их в спешке сгребла в охапку чья-то рука. Бумага разная: оберточная, линованная, клочки промокашки, даже кусок обоев с блеклым геометрическим узором. Все это было поражено плесенью, слиплось, по краям превратилось в труху. Но в центре каждого листа текст. Или не совсем текст.

Я взял пинцетом верхний клочок. Это была страница из школьной тетради в клетку, пожелтевшая до цвета чая. Чернила не типографские, а рукописные, фиолетовые, выцветшие. Но не это было странно. Были странны слова. Они не складывались в связный рассказ. Это были обрывки фраз, цифры, схемы, напоминавшие то ли химические формулы, то ли чертежи. А между строк рисунки. Небрежные, сделанные тем же пером. Глаза. Бесконечные спирали. И что-то похожее на поперечный разрез человеческого черепа, из которого растет кристаллическая решетка.

– Дневник, – сказал Филимон Филимонович. – Чей-то дневник. Доктора Ф. Инициал только один. Больше ничего. Нужно спасать, Илья. Это… это может стоить.

Я понимал, что «стоить» для него означало деньги. Для меня же это означало вызов. Такой комок гнили, страха и тайн – самая сложная работа. Нужно было разделить листы, не уничтожив их, очистить, укрепить, сделать читаемыми. Алхимия в чистом виде: превратить тлен в знание.

– Оставьте, – кивнул я. – Буду разбираться.

Когда Филимон Филимонович ушел, я долго сидел над коробкой. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь пыльное окно моей мастерской, легло на обои с геометрическим узором. И тут я увидел.

Чернила на том листе изменились. Под косым лучом света проявились другие слова, написанные каким-то невидимым составом. Светло-коричневые, как чай, они проступали поверх фиолетовых записей. Я замер, затаив дыхание. Тень моей руки упала на бумагу и проявившиеся слова начали бледнеть, растворяться.

Они реагировали на свет.

Сердце заколотилось с немой, тяжелой силой. Я осторожно подвинул лист в тень. Слова, бледные, но четкие, вернулись. Я не мог разобрать их целиком, но одно бросилось в глаза, будто выжженное:

«…кормление Онейрофага прекратить… фаза насыщения… субъект „Гроза“ проявляет резистентность…»

Онейрофаг. Слово, которого я не знал. Оно висело в воздухе, тяжелое и незнакомое. А «Гроза»… Почему-то по спине пробежал холод. Мое второе имя, данное в честь деда, которого я никогда не видел. Просто совпадение. Должно быть.

Я отложил пинцет. Руки дрожали. Внезапно я почувствовал невероятную усталость, будто целый день таскал мешки с цементом. Запах из коробки стал гуще, слаще. Он напомнил мне не елку, а лампадное масло в пустой церкви.

Решив, что это игра воображения и усталость от паров кислоты, я накрыл коробку крышкой, убрал в темный шкаф. Проветрил комнату. Но запах въелся в одежду, в волосы.

В ту ночь мне приснился сон.

Не кошмар. Кошмар имеет логику, пусть и искривленную. Это было иное. Я стоял в кабине лифта своей же многоэтажки. Все было как всегда: зеркальные стены, панель с кнопками, мягкий электронный голос, объявляющий этажи. Но когда лифт тронулся с семнадцатого, где я живу, он не стал замедляться на шестнадцатом. Он пролетел его, потом пятнадцатый, четырнадцатый… Набор скорости отдавал в живот неприятной тяготой. Я в панике стал жать на кнопку «Стоп». Не работало. Зеркала вокруг отражали мое лицо, бледное, искаженное недоумением, снова и снова, уходя в бесконечный туннель.

А потом свет погас. И лифт провалился.

Не в шахту. Он падал сквозь темноту, которая была не черной, а серой, плотной, как бумажная масса. И через несколько секунд, или часов – время умерло – он плавно остановился. Двери со скрипом разъехались.

Передо мной был город. Но не мой. Затопленный. Серые здания, похожие на довоенные, с облупленной штукатуркой и слепыми окнами, стояли по пояс в черной, неподвижной воде. Небо было низким, свинцовым, без солнца, но откуда-то сверху лился рассеянный мертвый свет, в котором не было теней. В центре этого беззвучного апокалипсиса зияла огромная, идеально круглая черная дыра. Заводской карьер, заполненный водой темнее ночи. Она была не просто черной. Она была зеркальной. И в этом зеркале, искаженно и пугающе огромно, отражалось не небо, а фасад моего же дома.

Я проснулся с криком, который застрял у меня в горле. Я лежал в своей постели, в полной темноте. Сердце стучало, как отбойный молоток. Рот был сухим, а в ноздрях…

В ноздрях, сквозь запах пыли и старого паркета, четко, неумолимо витал сладковатый, удушливый запах лампадного масла и медной кислоты.

Я встал, подошел к окну. Город спал, подсвеченный оранжевым светом фонарей. Все было на своих местах. Знакомо, прочно, незыблемо.

Но я знал. Я помнил вкус и цвет той воды во сне. И понимал, что с этой ночи что-то сломалось. Не во сне. Во мне. Тонкая пленка, отделявшая Илью Рубцова, реставратора, от того, что было под ней, дала трещину. И из трещины, медленно и неотвратимо, как те самые чернила на свету, начало проступать нечто иное.

Моя работа всегда заключалась в том, чтобы зашивать разрывы. Но что делать, если разрыв проходит через самое сердце твоего мира? Сквозь сон и явь? Сквозь запах кислоты и запах тлена?

Я не знал. Я только чувствовал, как в тишине комнаты начинает звучать тихий, настойчивый шелест незнакомых и перелистываемых страниц.