Призраки реальности

Рэй Каммингс

Глава 1. Уолл–стрит или вольные дороги?

Когда мне было лет пятнадцать, я как–то обронил:

– Да это же невозможно!

Мой собеседник, человек науки, мягко ответил:

– Мой мальчик, когда ты подрастешь и наберешься ума, ты поймешь: невозможного нет.

Эти слова почему–то запали мне в душу. И в нашем стремительном, удивительном мире я не раз убеждался в их правоте. Когда–то невозможным казалось узнать, что таится за бескрайними, неведомыми водами Атлантики. Люди верили, будто небесный свод вращается вокруг Земли – да и как могло быть иначе, если они видели это собственными глазами? Считалось немыслимым, чтобы нечто живое было настолько крошечным, что его нельзя разглядеть. Но микроскоп доказал обратное. Или взять человеческий голос: передать его дальше, чем он способен долететь сам по себе, казалось чудом, пока не появился телефон и не показал, как просто и легко это делается.

Я так и не забыл слов того доктора. А лет десять спустя их повторил мой друг, капитан Дерек Мейсон, в ту памятную июньскую ночь двадцать девятого года.

Зовут меня Чарльз Уилсон. В том июне двадцать девятого мне исполнилось двадцать пять лет. Почти всю сознательную жизнь я провел в Нью–Йорке, но ни родни, ни близких друзей здесь так и не завел.

С капитаном Мейсоном мы дружили уже несколько лет. Он, как и я, казался одиночкой, идущим по жизни особняком. Это был английский джентльмен лет тридцати. Насколько я знал, раньше он служил на Бермудах, хотя сам заговаривал на эту тему редко.

Мне всегда казалось, что более привлекательного мужчины я в жизни не встречал. Настоящий английский аристократ: стройный, высокий, темноволосый, чуть щеголеватый, с военной выправкой. Он носил аккуратные черные усики. Обаятельный, элегантный, с легкими, непринужденными манерами – вылитый д’Артаньян наших дней. Очутись он в былые, менее цивилизованные времена, он, без сомнения, виртуозно владел бы шпагой и тростью. Он был из тех мужчин, что покоряют женские сердца одним лишь взглядом. В моих глазах он всегда оставался фигурой романтической, чему немало способствовал окутывавший его флер тайны.

Наша дружба завязалась, должно быть, оттого, что мы были полными противоположностями. Я – американец среднего роста и самого обычного сложения, румяный, рыжеватый. Дерек же следил за своим гардеробом и щегольскими мундирами с дотошностью записного денди, истинного Красавчика Браммела. Я же к одежде, да и к собственной речи, относился совершенно беспечно.

Мы не виделись больше месяца, когда в один из июньских дней я получил от него короткую записку. И тем же вечером, в восемь часов, отправился к нему. Даже в его жилье чувствовалось что–то загадочное. Он занимал квартиру в респектабельном доме для холостяков неподалеку от южной части Пятой авеню, на самой границе Гринвич–Виллидж, и жил там один, если не считать слуги.

Все это, конечно, вполне объяснимо, но в самом доме Дерек облюбовал квартиру на первом этаже, которая примыкала к подвалу. Вообще–то она предназначалась для смотрителя, но Дерек снял ее и обставил с роскошью. А рядом, в углу подвала, отгородил досками просторный угол. Насколько я понимал, там находилась химическая лаборатория. Он никогда не заговаривал о ней, да и меня внутрь не приглашал. Странно, загадочно, а уж то, что капитан британской армии увлекается научными изысканиями, выглядело и вовсе диковинно. И все же я не сомневался, что последний год или два Дерек проводил какие–то физико–химические опыты. Несмотря на все свои гусарские повадки, он обладал точным, аналитическим умом истинного ученого.

Помню, когда я читал те несколько строк в записке, в которой он приглашал меня в гости, у меня появилось смутное предчувствие, что это начало чего–то необычайного. Будто передо мной приоткрывались врата великой тайны.

Невозможного нет! И все же я берусь за описание событий, в которые оказался вовлечен тем июньским вечером не по собственной воле. Я не рассчитываю на слепую веру читателя. Будь на дворе двухтысячный год, мой рассказ показался бы пресным. Но для тысяча девятьсот двадцать девятого это чистой воды фантастика. Что ж, пусть так. Сегодняшняя фантастика – завтрашняя непреложная истина. А послезавтра – всего лишь прописная истина. Наш мир летит вперед слишком быстро.

Дерек встретил меня в гостиной. Дверь он открыл сам и обмолвился, что отпустил слугу. Комната была небольшой: обтянутые кожей глубокие кресла, ковры на паркете, строгие коричневые портьеры на окнах и в дверях. Единственным источником света была настольная лампа под абажуром из темного пергамента. Ее мягкий отсвет падал на сухопарую, изящную фигуру Дерека, когда он опустился в кресло и достал сигареты.

– Чарли, надо поговорить, – сказал он. – Мне нужно кое–что рассказать тебе... и кое–что предложить.

Он протянул мне зажигалку, и, прикуривая от крошечного синего язычка спиртового пламени, я заметил, что у него дрожат пальцы.

– Погоди, я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, – возразил я.

– Я к тому, – парировал он, – что тебе, должно быть, до смерти надоело киснуть в клерках в брокерской конторе. Надоела эта унылая повседневность, которую мы зовем цивилизацией. Надоел Уолл–стрит.

– Твоя правда, Дерек. Видит бог, до чертиков надоело.

Он не сводил с меня глаз. На губах блуждала лукавая улыбка, да и тон казался полушутливым. И все же в тлеющей глубине его блестящих темных глаз я читал предельную серьезность, которая шла вразрез с его улыбкой и напускным легкомыслием.

Он перебил меня:

– И я предлагаю тебе шанс на великие подвиги. Романтику опасности, возможность бросить вызов злу ради торжества добра, а заодно обрести власть, богатство... и, быть может, прекрасную даму.

– Дерек, ты говоришь как средневековый авантюрист.

Я думал, он рассмеется, но лицо его вдруг сделалось серьезным.

– Я предлагаю тебе стать верным оруженосцем короля, Чарли.

– Короля чего? И где же этот король?

Он картинно развел тонкими смуглыми руками и пожал плечами:

– Да какая разница? Если ты ищешь приключений, ты их найдешь – где–нибудь. Если тебя манит романтика – она сама тебя отыщет.

– Оруженосцем короля? – переспросил я.

Но он даже не улыбнулся:

– Именно. Если бы этим королем был я. Я говорю совершенно серьезно. Абсолютно. Во всем этом мире нет ни единой души, которой было бы до меня хоть какое–то дело. Не в этом мире, а...

Он осекся и продолжил:

– Но ведь и у тебя так же. Никакой родни?

– Никого, кто бы обо мне вспоминал.

– И дамы сердца нет? Или все–таки есть?

– Нет, – улыбнулся я. – Пока нет. А может, и не будет никогда.

– Но, может быть, ты слишком дорожишь своей Уолл–стрит, чтобы променять ее на вольные дороги? – В его голосе зазвучал сарказм. – Или ты боишься отважных деяний? Неужели тебе не хочется исправить великую несправедливость? Спасти угнетенный народ, свергнуть тиранию злобного монарха и возвести на трон своего друга вместе с его возлюбленной? Или тебе милее завтра утром привычно спуститься в метро и покатить на службу? Или ты трусишь, что на пути в королевские оруженосцы тебя ненароком прихлопнут?

Я ответил ему тем же язвительным тоном:

– Ну, давай, выкладывай, Дерек.