© Стужев О., 2026

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2026

До отправки скорого поезда Москва-Владивосток оставалось десять минут. В столицу пришли первые заморозки, и ветер заставлял меня отворачиваться от выхода на вокзальный перрон и щуриться. Человек, которого я пристально высматривал, опаздывал. Просьба провожающих покинуть вагон повторилась уже трижды. Мельком взглянув на часы и в который раз услышав из динамика своего смартфона сообщение о недоступности абонента, я приготовился шагнуть в теплый тамбур. «Проходим, проходим!» – проворчала проводница. Но, услышав знакомый голос, выкрикивающий мое имя, я немедленно выскочил обратно. «Остап, извини, я куда-то посеял мобильник и еле нашел твой поезд!» – выпалил подбежавший к вагону мужчина. Короткое пальто песчаного цвета было расстегнуто, и шарф, обычно аккуратно закрывавший шею и грудь моего старого знакомого, грозился вот-вот свалиться.

Я еле успел взять протянутый мне довольно внушительных размеров пакет. Вагоны вздрогнули, издав металлический лязг натянувшимися сцепками, и я запрыгнул обратно в тамбур. Мне даже не удалось помахать ему на прощание: проводница, решительно оттеснив меня в сторону, четким движением захлопнула дверь. Я поспешил в свое купе. На часах была половина третьего ночи. Задернув белую шторку, я невольно позавидовал себе: купе было полностью в моем распоряжении, и я мог немедленно завалиться спать.

Состав медленно полз в сторону московских окраин. Неделю назад Владимир Арнольдович, узнав, что я отправляюсь в командировку на Дальний Восток, попросил меня передать одному своему коллеге альбом со старыми фотографиями, сказав лишь, что оказался этот альбом у него в руках много лет назад, когда его семья жила в тех краях. Охотно согласившись оказать своему другу незамысловатую услугу, я почти сразу забыл о нашей договоренности. Вспомнилось обещание только накануне моего отъезда, когда он позвонил и спросил, где мне будет удобнее забрать посылку. Время для меня неслось против часовой стрелки, и единственное, что я мог ему предложить, это привезти альбом к двум часам ночи на Ярославский вокзал…

В купе я оказался перед выбором: завалиться спать, немного поработать над текстом незаконченной рукописи или, уступив любопытству, посмотреть переданный мне фотоальбом. Недолго думая, я выбрал третий вариант. Достав из двойного пластикового пакета бережно завернутую в материю картонную коробку, я развязал тесемки. Внутри лежали листы с черно-белыми фотографиями и надписью: «Русско-японская война, 1904–1905 год. С. М. Прокудин-Горский». Все фотокарточки шли строго по порядку согласно оглавлению. Несмотря на бумагу, сильно пострадавшую от времени и не самого правильного хранения, листы альбома были аккуратно выровнены. Первые таблицы с фотографиями, те, которые шли сразу за пожелтевшими листами оглавления, невольно завораживали своей простотой и вместе с тем предчувствием трагической судьбы, ожидавшей запечатленных на них людей.

Таблица за номером 23: «Смотр 140 Зарайского полка 7 мая 1904 года». Война уже идет. Значит, есть потери. Убитые, раненые, искалеченные. Все, стоящие в строю на этом смотре, понимают, зачем они там. Китайские лазутчики, медсестры из отделений Красного креста европейской части Российской империи. После сражения под Мукденом они останутся с ранеными солдатами в японском плену.

Стрелки часов показывали четыре утра. Время брало свое, я сложил таблицы обратно в коробку и задремал. Меня разбудил звонок телефона. Владимир Арнольдович интересовался, посмотрел ли я альбом. «Я рассчитывал дать тебе все пояснения перед твоим отъездом, но злосчастная неприятность с потерей телефона смешала все карты! Человек, которому надо передать посылку, как и я, из семьи военных. В детстве мы дружили, но потом наши дороги разошлись. С тех пор, как я уехал в Москву, мы надолго потеряли связь. Он нашел меня в ВКонтакте совершенно неожиданно, люди нашего поколения редко используют эту социальную сеть, и мы стали иногда переписываться. Однажды я написал ему, что один из моих друзей пишет книги и, кстати, рекомендовал ему их почитать. Он сказал, что у него есть какие-то очень ценные рукописи и он готов обменять их на альбом Прокудина-Горского. Так что я решил сделать тебе небольшой подарок».

Все последующие дни путешествия я перекладывал пожелтевшие страницы фотоальбома, всматриваясь в лица давно ушедших людей. Некоторые из них имели имена, фамилии, титулы и чины. Великие князья, генералы и другие вельможные особы, персоны, чьи приказы и распоряжения существенно влияли на ход событий. Согласно датам на фотографиях, многое из того, что им предстояло пережить, еще было скрыто. Групповые фото с нижними чинами и простолюдинами оставляли своих героев безымянными. Монотонный стук колес, словно метроном гипнотизера, сближал меня с ними. Многих персонажей, благодаря весьма кропотливому изучению темы, я знал в лицо. Великие князья Кирилл Владимирович и Борис Владимирович. Военачальники Алексей Николаевич Куропаткин, Николай Петрович Линевич, начальник полевого штаба наместника на Дальнем Востоке Яков Григорьевич Жилинский, сам наместник Евгений Иванович Алексеев.

Подолгу всматривался я в фотографию начальника китайского отряда Мадритова. Рядом с ним находились его ординарцы-телохранители и переводчики-китайцы в национальных одеждах, очень похожих на телогрейки. В надежде найти портрет Ухач-Огоровича я перекладывал таблицы с места на место. Начальник разведки первой Маньчжурской армии старался оставаться незаметным. Судя по многочисленным любовным романам, секретность не сильно заботила Николая Александровича. Или все было совсем не так? Могли ли обласканные им и поднятые из каторжного небытия Мераб Иоселиани и Яков Персиц оговорить его в угоду начальнику Петербургской полиции Филиппову? Ведь в отличие от самого Ухач-Огоровича, писавшего книги и занимавшегося патриотическим воспитанием молодежи, они так и остались уголовниками…

Встретивший меня человек, скромно представившийся товарищем Владимира Арнольдовича, высокий и худощавый, выхватил предназначенную ему посылку у меня из рук и начал проверять ее содержимое. «Вот то, что Винокуров просил вам передать, – торопливо проговорил странный человек, доставая из холщового баула картонную папку. – Судя по размеру, вы находитесь в явном выигрыше, – принимая из его костистых лап бумаги, я попробовал сгладить шуткой неприятное ощущение от встречи. – Вам решать». Мы коротко попрощались, и я невольно признался себе, что, скорее, рад отсутствию всякого интереса к моей персоне. Работы предстояло много, и отвлекаться на новые знакомства мне совсем не хотелось.

Город утопал в густом тумане, и дорога до гостиницы показалась мне бесконечно долгой. Позже я узнал, что такие туманы здесь отнюдь не редкость и обусловлены они встречей противоположных течений севера и юга. Устроившись, я сделал несколько звонков тем, кто мог обеспечить мне доступ к архивам. Договорившись о деловых встречах и имея в запасе немного времени, я раскрыл переданную мне папку.

Это была обычная канцелярская папка из коричневого тонкого и плотного картона. На титуле красовалась надпись:

«ДЕЛО №…». Ни самого номера, ни названия не было, из чего я сделал вывод, что лежащие внутри бумаги не являются официальными. Разочарование ожидало меня и после того, как я увидел ее содержимое. Это были пожелтевшие листы разного формата, почти все исписанные корявым почерком, без заглавных букв и знаков препинания. Бол2 ьшая часть записок содержала иероглифы. Поняв, что на разбор содержимого могут уйти месяцы, а то и годы, я затянул тесемки и отодвинул папку подальше, решив по приезде в Москву отдать ее ученому. В конце концов, инициатором этого обмена являлся именно он.

Проработав с историческими материалами больше месяца, я вернулся в Москву. Папка продолжала лежать в моем саквояже бесполезным балластом, помешавшим моему успеху в поисках новых материалов об интересующем меня периоде Российской истории. Я предложил ученому встретиться в одном из московских ресторанов. Втайне обожавший имперский стиль столицы, он выбрал ресторан в Охотном ряду. Устроившись за столиком, я выжидал момент, чтобы вежливо избавиться от мучившего меня артефакта. Наконец, Владимир Арнольдович взял папку, отодвинулся от стола и, раскрыл ее, положив себе на колени. «Ты смог идентифицировать автора? – Нет, даже не пытался. – Это и неудивительно, здесь мало что можно разобрать с первого взгляда. Это один из диалектов, использовавшийся в те годы в северной Маньчжурии. Упоминается великий князь Кирилл Владимирович, и довольно подробно перечислены присутствовавшие при поднятии Андреевского флага на вершине Золотой горы 16 марта 1998 года. Придется немало повозиться с материалом, но игра стоит свеч!» После нескольких глотков отменного французского вина настроение мое значительно улучшилось, и я пообещал заняться изучением той части материала, что была написана кириллицей. В свою очередь, ученый взял на себя обязательство помочь с поиском свободного переводчика с севернокитайского диалекта.

По прошествии двух с половиной лет у меня на столе лежала толстая стопка бумаги с полностью систематизированными записями. Они были сделаны одним из самых опасных китайских лазутчиков-диверсантов, фанатиком национально-освободительного движения ихитуаней^[1] по имени Ю. Чудом уцелевший после разгрома восстания боксеров, подавленного при помощи оружия восьми иностранных держав, Ю, оправившись от ран, служил одновременно русской и японской разведкам. Обе они считали его корыстным негодяем, готовым предавать и убивать ради звонкой монеты. На самом же деле Ю служил, как мог, только своей родине и своему народу, который лишь полвека спустя после Второй мировой войны в полной мере мог считать себя избавленным от японцев.

Публиковать эти записки в их оригинальной форме показалось мне делом хотя и полезным, но скучноватым. В силу этих соображений, да простит меня самый взыскательный читатель, я, стараясь придерживаться фактов, позволил себе передать указанные события в художественной форме.

* * *

….Тем, кто ни в чем не повинен, благоразумие не во вред, но явные бесчинства могут найти опору лишь в дерзости^[2].

Удушливая жара не спала даже к наступлению сумерек в пыльном, заполненном военными Ляояне. Несмотря на секретность миссии, ротмистр Сергеев не счел необходимым сменить офицерский мундир на штатский костюм. Возможно, это действительно не имело большого смысла – его европейская внешность выдавала в нем иностранца. Население Маньчжурии после десятков лет бед и унижений, принесенных в их жизнь коварным и жестоким соседом с японских островов, относилось ко всему с унылым безразличием. Внешняя покорность порой не скрывала за собой ничего, кроме желания выжить: люди услужливо подставляли спины в изодранных ватниках под чужеземное ярмо. Тем не менее все меры предосторожности принимались ротмистром Сергеевым по строго установленным правилам полевой разведки.

Двигаясь согласно понятному только ему маршруту по нечистым переулкам Ляояна, ротмистр останавливался в самых сомнительных заведениях. Занимая место, с которого через грязные оконца можно было наблюдать за проходящими людьми, он заказывал себе выпивку. Просидев так минут десять-пятнадцать, он незаметным движением подзывал фувуюаня. Последний подходил к ротмистру так расторопно, как только позволяли возраст и здоровье. По всему было ясно, что русскому офицеру требовалось сполоснуть руки и справить малую нужду. Услужливый фувуюань понимающе кивал и провожал его к уборной с потайной дверью, как правило скрытой свисавшей с потолка тканью. Вернувшись к опустевшему столику, слуга незаметно сливал нетронутую выпивку обратно в бутылку.

Запах опиума за таинственной дверью без слов рассказывал о скрытых за ней пороках. Однако ротмистр Сергеев проходил мимо наркоманов, не обращая на них никакого внимания. Целью его всегда была еще одна комнатушка, скрытая в лабиринтах подпольной курильни.

Такой способ встречи со своими шпионами и лазутчиками офицер разведки стал использовать сравнительно недавно. Главной целью его собственных перемещений по Ляояню была необходимость изолировать своих конфидентов, в первую очередь, от контактов между собой. В первые дни войны, всего несколько месяцев тому назад, ротмистр Сергеев, стараясь получить как можно больше сообщений, встречался с агентурой на выделенной ему командованием конспиративной квартире. Конечно, он старался развести встречи с курьерами из интересующих его районов дислокации японских отрядов. Однако ушлые азиаты быстро нашли способ завязать знакомство между собой и стали договариваться, заранее стараясь избегать нестыковок в передаваемых ими отчетах. Такой обмен опытом стоил некоторым из них жизни. Полковник Нечволдов после рапорта ротмистра распорядился повесить всех, кто, пытаясь обмануть его канцелярию, принес недостоверные сведения, повлекшие гибель русских солдат. Строгость наказания не принесла особого результата. В надежде урвать хоть немного денег, китайцы соглашались на любой риск, но после получения аванса идти в расположение японских войск совсем не хотелось. Многие предпочитали, отсидевшись в укромном местечке, принести вместо точных данных нелепые слухи. Массовый набор шпионов не оправдывал себя даже для отвлечения внимания японской контрразведки. Те, кто вообще не собирался возвращаться, получив деньги и пропуска через кордоны русских войск, просто исчезали на гигантских просторах северного Китая.

В этот летний вечер гостями ротмистра были разные персонажи. Беседуя с ними на задворках опиумных курилен, Сергеев не раз замечал торопливость их докладов. Зная, куда они спешат, он не мог больше им доверять. Рассчитываясь с услужливыми фувуюанями, Сергеев оставлял щедрые чаевые и что-то негромко шептал им на ухо, когда те в знак благодарности склоняли голову. Писать рапорты начальству и тратить казенные деньги на веревку он считал расточительностью. Смерть от опиумного опьянения порой и вправду выглядела куда гуманнее.

Выйдя на улицу после очередного контакта, ротмистр поправил китель и, не раздумывая, ступил на некое подобие мостовой, поверхность которой была до крайности изрыта копытами мулов и лошадей, являвшихся основной тягой гужевого транспорта. Черные сапоги, тщательно протертые им столовой салфеткой, мгновенно покрылись слоем истолченной глины, смешанной с высушенным июльским солнцем конским навозом. Несмотря на опустившиеся сумерки, жара не спадала, и Сергеев пожалел, что использовал салфетку для чистки сапог вместо того, чтобы приберечь ее в качестве полотенца для вытирания пота, ручейками стекавшего по его тщательно выбритому лицу. Ротмистр Сергеев был в определенном роде педант, и никакие тяготы полевой жизни не могли помешать его ежедневному туалету. Особой гордостью Сергеева были аккуратно подстриженные усики темно-пшеничного цвета. За время службы на Кавказе сразу после окончания Варшавского пехотного училища и получения офицерского звания ему удалось обзавестись редкой саблей, острота которой позволяла молодому офицеру не заботиться о наличии у него других бритвенных приборов.

Остановившись недалеко от уличного фонаря, светившего тусклым желтым светом, Сергеев достал из бокового кармана кителя карманные часы и, рассчитав, что до следующего рандеву у него остается более сорока пяти минут, немного попетлял по городу. Периодически он заглядывал в лавки торговцев всяким барахлом, иногда оставался там по несколько минут, иногда быстро разворачивался и выходил. Убедившись в отсутствии наблюдения за собой, неважно, европейцев или азиатов, ротмистр направился к условленному месту.

Человек, к встрече с которым ротмистр готовился с такой тщательностью, действительно выделялся на фоне остальных агентов прифронтовой разведки. Как участник восстания китайских боксеров, он должен был быть или убит в бою, или казнен после их полного разгрома. Прошлое его было покрыто туманом. Никто с уверенностью не мог утверждать, действительно ли он был китайцем. Владение им японским и корейским языками заставляло задуматься о правдивости его истории.

Проделав все те же передвижения, что и в предыдущие разы, ротмистр оказался в задней комнате очередного притона. Лазутчик терпеливо ожидал своего куратора, сидя на циновке и поджав под себя ноги. Одет он был в обычную одежду китайских поденщиков. Плотные короткие штаны синего цвета и стеганая куртка, которую он, как все местные, не снимал даже в зной, распространяли тяжелый запах застарелого пота.

Ответив коротким кивком на поклон китайца, Сергеев развернул стул и, усевшись на него верхом, незаметно расстегнул кобуру: набитые за годы тренировок костяшки кулаков ихитуаня всегда вызывали у Сергеева невольную тревогу, а о способности китайских боксеров убивать одним ударом ходили легенды.

– Ты принес то, о чем мы договаривались? – спросил лазутчик. Вместо привычного сюсюканья в голосе его слышались гортанные нотки, раздражавшие Сергеева еще со времен экспедиций на Кавказ.

– Зависит от того, что принес мне ты, Ю, – ответил ротмистр.

– Так дело не пойдет, – возразил сидящий на циновке человек, услышав свое имя, зачем-то произнесенное вслух. Бросив быстрый взгляд по сторонам, он продолжил: – За все время моей службы «белому царю» я не передал тебе ни одного сообщения, которое не подтвердилось бы позже. Многие планы японцев становились заранее известны тебе и твоим начальникам. Деньги, которые ты платишь мне, я трачу на дорогу и еду. Ты знаешь, ради чего я рискую своей жизнью.

В комнатушке размером не более шести квадратных метров повисла пауза. Сидящие друг против друга мужчины невольно прислушивались к самым незначительным звукам.

Внимательно рассматривая скрючившегося в нелепой позе для всякого европейца ихитуаня, Сергеев мысленно согласился с его словами. Действительно, все до одного донесения лазутчика рано или поздно находили свое подтверждение. К несчастью для российских солдат, командование раз за разом использовало их неумело или же не использовало вовсе. Цепь нелепых поражений от японцев, а также морская и наземная блокады Порт-Артура были тому доказательством.

– Хорошо, я выполнил первую часть твоей просьбы, – сказал ротмистр, прервав затянувшееся молчание. Не убирая правой руки от расстегнутой кобуры, демонстративно передвинутой им в наиболее удобное положение, он вытащил свободной рукой из кармана галифе какой-то предмет, тщательно завернутый в бумагу. Легким движением офицер подкинул небольшой сверток и бросил на циновку рядом с Ю.

– Это полезная вещь, благодарю, – произнес китаец, убирая сверток в лежавшую рядом котомку.

– Тебе не интересно, какой номер выбит на ободке трубки-вездехода?

– Нет.

– Почему же?

– Эта курительная трубка или дает право прохода через все кордоны армии «белого царя» или нет. Звезды, а не цифры определяют нашу судьбу, – ответил китаец.