глава1

ЛЮБОВЬ

книга 1

В тот день камень был тёплым, как если бы башня дышала не ветром и не временем, а остаточным теплом чужих ладоней, которые когда-то касались этих ступеней и ушли, не оставив следа, кроме чуть более гладкой полосы у стены, и Лира шла по ней медленно, потому что медленность здесь была не привычкой, а условием, как тишина, которую нельзя нарушить, если ты хочешь услышать тонкое стеклянное звяканье, живущее в воздухе, и в кармане, в складке плаща, где флакон при каждом её движении отвечал коротким тихим ударом – не стуком, а крошечным согласием, и этот звук был для неё важнее любого слова, потому что слова всегда приходят слишком поздно, тогда как дыхание – сейчас, и пока оно есть, его можно удержать в прозрачной форме, как удерживают на ладони каплю, не давая ей упасть, хотя ладонь всегда чуть дрожит.

Плащ впитал запахи башни: сухие травы, которыми она когда-то пересыпала полки, чтобы стекло не липло к пыли, резкий спиртовой оттенок из узкой кладовой, где она промывала сосуды, и каменную прохладу, которая не была холодом, скорее постоянством, и это постоянство проходило через её пальцы, делая их неизменно холодными, даже когда снаружи стояла жара и город под холмом лениво плавился в дымке.

Она не любила выходить из башни днём, когда мир шумит и сам себя оправдывает, а сегодняшний выход был не капризом и не нарушением, просто обстоятельства снова складывались так, как складывались всегда: где-то неподалёку закончилась чья-то история, и в городе это могли назвать несчастьем или наказанием, могли перешептаться о том, что судьба взяла своё, но Лира никогда не думала словами «судьба» и «своё», ей хватало того, что внизу, у реки, на выжженной полосе травы, где обычно сушили сети, лежит тело, и вокруг него уже кружат те, кто умеет глядеть на смерть как на предмет, а не как на чужую близость. Она спустилась не к толпе, а по боковой тропе, где кусты давали тень и запах горькой зелени, где земля под ногами была ещё влажной от ночной росы, и в этой влажности было что-то успокаивающее, как обещание, что всё, что случилось, уже закончилось, и значит, теперь можно работать.

На берегу было не так много людей, потому что смерть в бедных местах редко собирает зрителей, у бедных меньше свободного времени на чужие финалы, да и финалы у них обычно одинаковые, тусклые, без яркого цвета, без той редкой плотности, которая держится в воздухе, как аромат вина, и всё же Лира заметила двух мужчин, стоявших чуть в стороне, они не подходили ближе, но и не уходили, и у одного из них был мешок с верёвками, как у человека, привыкшего не задавать вопросов, а связывать концы. Лира прошла мимо них, не останавливаясь, не поднимая взгляда, потому что взгляд – это тоже форма прикосновения, и она не раздавала прикосновения зря, на такие вещи всегда находится желающий взять больше, чем ему дают.

Тело лежало на спине, голова чуть повернута, как будто человек хотел что-то сказать тому, кто стоял справа, но не успел, губы были приоткрыты, и в этой приоткрытости ещё оставалось движение, не заметное с первого взгляда, однако Лира знала, что смотреть нужно не на грудь и не на глаза, а на уголок рта, на тот крошечный блеск, который появляется там, где воздух ещё не решил, уйти ему или задержаться. Она присела рядом, не касаясь кожи, сначала просто прислушалась, как прислушиваются к дому, в который заходят после долгого отсутствия: он вроде тот же, но в нём иначе пахнет и иначе звучит пустота.

Человек был молод, это было видно по тому, как кожа ещё держала себя и как пальцы не успели стать тяжёлыми, но молодость не гарантировала цвета, иногда молодые умирают пусто, как если бы всё важное в них так и не началось, и тогда Лира уходит, не беря ничего, потому что собирать пустое – это как хранить пепел без огня, бессмысленно и грязно.

Она достала флакон, и стекло сразу стало холоднее воздуха, хотя воздух тоже был прохладен у воды, на прозрачной поверхности появились крошечные точки тумана, и Лира провела по ним пальцем, стирая их, потому что стекло должно быть ясным, иначе в нём останется чужая влажность, а влажность – это уже не дыхание, это след, который потом пахнет гнилью.

Флакон был маленький, удобный, с узким горлышком, которое она подбирала специально под губы, чтобы не приходилось прижимать слишком плотно, чтобы не было похоже на насилие, потому что для неё это всегда было про мягкость, про то, чтобы взять ровно столько, сколько отдают сами, и если бы кто-то увидел это со стороны, ему могло бы показаться, что она целует умирающего, но в её движениях не было ни страсти, ни просьбы, только внимание и точность, как у человека, который делает работу, от которой зависит чистота результата.

Она поднесла горлышко к губам, не касаясь, оставив крошечный зазор, как оставляют щель для воздуха в закрытом помещении, и ждала.

Выдох вышел не сразу, он задержался, как будто человек попытался вернуть его обратно, как будто ещё можно было передумать, но тело уже не слушалось, и в этот момент Лира всегда чувствовала лёгкое напряжение в собственной диафрагме, будто она подстраивается под чужое усилие, будто её собственное дыхание на секунду становится чужим, и это было единственное, что она позволяла себе из сострадания: не слово, не слезу, а эту небольшую синхронизацию. Затем воздух вышел, и вместе с ним из щели между губами и горлышком флакона потянулось тонкое свечение, сначала почти незаметное, как вспышка на воде, потом плотнее, и Лира увидела цвет, который не бывает у пустых смертей: тёплый, с лёгким золотом, но не яркий, скорее глубокий, как если бы внутри было много несказанного.

Свет втянулся в стекло, застрял на мгновение, как пыльца в воде, и затем осел, распределяясь по объёму, и в этот момент флакон всегда становился чуть тяжелее, не по весу, а по смыслу, как слово, которое наконец найдено.

Лира закрыла крышку и на секунду прижала флакон к груди, туда, где под ребрами у неё всегда было ощущение пустого места, и от этого прикосновения стекла холод прошёл внутрь, и ей стало чуть легче, как будто она положила в себя недостающую деталь. Она не смотрела на лицо умершего, ей не нужно было помнить черты, она забирала не внешность, а финал, и финал был красив. Она убрала флакон в карман, поправила плащ и только тогда поднялась, оглядываясь вокруг как человек, который не боится быть увиденным, но предпочитает, чтобы на него не смотрели.

Мужчины с верёвками всё ещё стояли в стороне, и один из них сделал движение, словно хотел подойти, но остановился, поймав её взгляд, и Лира заметила, что взгляд у него был не жадный и не злой, а просто внимательный, как у того, кто умеет замечать редкости и оценивать их. Она прошла мимо, и в этот раз он не отступил, он лишь чуть наклонил голову, будто приветствуя её, но не решаясь на слова, и эта сдержанность показалась Лире почти приличной.

Дорога обратно была короче, потому что флакон в кармане менял вес её тела, делая шаги увереннее, и воздух вокруг неё снова становился тихим, как если бы мир сам отступал, давая ей место, и когда башня поднялась перед ней, она почувствовала знакомое, почти домашнее облегчение, будто вернулась не в камень, а в кожу, которая ей подходит. Дверь открылась без скрипа, потому что она смазывала петли регулярно, и внутри пахло тем же, чем всегда: спиртом, камнем и сухими травами, и ещё лёгким сладким оттенком от некоторых старых флаконов, в которых свет стал густым, почти сиропным. Она сняла плащ, повесила его на крюк, и в этом жесте было больше порядка, чем в любой молитве, потому что порядок – единственное, что удерживает её мир.

Полки стояли вдоль стен, и на них рядами лежали флаконы, разные по форме и размеру, но одинаковые по чистоте: она никогда не оставляла на стекле отпечатков, отпечатки делают вещь слишком человеческой, слишком принадлежащей, а ей нужно было, чтобы флаконы принадлежали не ей, а тому, что в них содержится. Она подошла к свободному месту на одной из средних полок, там, где свет в комнате был мягче, где не было прямого солнца, потому что солнце может выжечь цвет, и поставила новый флакон аккуратно, выверяя расстояние до соседних, как если бы размещала на столе тонкие хрупкие предметы, которые не должны касаться друг друга, иначе начнут обмениваться теплом.

Рядом стоял флакон с бледно-синим светом, смерть ребёнка, которого она когда-то нашла в лесу после зимней метели, и другой, тёмно-бордовый, смерть солдата, который смеялся до последнего, а между ними теперь поселилось это золото с лёгкой медью, и Лира почувствовала удовлетворение, потому что полка обрела новый баланс.

Она не называла их по именам, имена растворяются быстрее всего, имена слишком легко становятся историей, а история всегда хочет объяснить и оправдать, тогда как её коллекция не оправдывала ничего, она просто была, как музей без табличек, где зритель вынужден смотреть, а не читать.

Иногда, когда она оставалась здесь одна, и ночь опускалась на башню, и в окне показывался городской свет, слабый и далёкий, она подходила к полкам и слушала, как флаконы молчат, и в этом молчании она слышала всё, что ей нужно: чужие последние попытки, чужие решения, чужие недосказанности, и это было лучше любых разговоров. Разговоры всегда требуют ответов, а флаконы ничего не требуют, они только присутствуют, и Лира любила присутствие, потому что оно не уходит.

Иногда ей казалось, что она не живёт, а хранит жизнь в виде финалов, и от этой мысли она не чувствовала боли, скорее спокойствие, как если бы наконец нашла свою функцию, которую мир не мог ей навязать, но которую она выбрала сама.

Она умела помнить без слёз, умела прикасаться без желания, умела заботиться без обещаний, и всё это складывалось в форму, в которой ей было удобно, даже если кому-то со стороны это показалось бы неправильным. Неправильность, думала она, – это слово для тех, кто не выдерживает смотреть на конец, а она выдерживала, потому что конец был честнее начала, конец всегда показывает истинный цвет. Она сняла перчатки и посмотрела на свои пальцы: они были бледные, почти прозрачные на свету, и прохлада в них была постоянной, как если бы её кровь медлила, не спеша возвращаться туда, где тепло. Она сжала кулак, почувствовала, как кожа натягивается, и отпустила, и это простое движение вдруг показалось ей чем-то похожим на дыхание: взять, удержать, отпустить, и в этой последовательности было что-то правильное, что-то, что не требует объяснения.

Она пошла в кладовую, достала чистую ткань, протёрла руки спиртом, потому что запах чужой кожи, даже если она к ней не прикасалась, иногда всё равно оставался в воздухе, как намёк, и ей не нравились намёки, она предпочитала ясность.

Вода в кувшине была прохладной, она сделала несколько глотков, и каждый глоток был как подтверждение того, что она здесь, что её собственное тело продолжает, хотя чужое уже закончилось. Она не испытывала благодарности за своё продолжение, благодарность тоже кажется ей видом долга, а долг – это то, что мир использует, чтобы заставить тебя жить так, как ему нужно. Она просто продолжала, потому что могла, и пока могла, она будет собирать то, что заканчивается красиво, и держать это в стекле, чтобы ничего не пропало.

Когда солнце стало опускаться, свет в комнате изменился, стекло на полках заиграло иначе, и новые флаконы казались ярче, как будто день отдавал им остаток тепла, и Лира снова подошла к полке, где стоял сегодняшний, и вгляделась в него внимательно, будто пытаясь увидеть в светящейся субстанции не историю, а саму форму чувства. Внутри свет двигался медленно, как жидкость, которая ещё не устоялась, и Лира знала, что через несколько часов он станет плотнее, через несколько дней – спокойнее, а через месяцы – почти неподвижным, и в этой неподвижности будет та окончательная красота, ради которой она и делала всё это.

Ей нравился этот процесс оседания, потому что он похож на то, как успокаивается сердце после сильного удара, на то, как мысль, которая не могла собраться, наконец становится ясной, и она ловила себя на том, что ждёт этого, как ждут встречи, как ждут возвращения кого-то близкого, и в этом ожидании было то, что люди называют любовью.

Она наклонилась ближе, и в этот момент ей показалось, что цвет внутри слегка изменился, не стал другим, но в нём появилась тонкая тень, как будто на золото легла полоска сумерек, и Лира остановилась, не потому что испугалась, а потому что заметила, что движение света было не таким, как обычно, слишком резким для только что собранного выдоха, как будто внутри что-то ещё сопротивлялось, и это сопротивление было странным, почти личным. Она стояла, держа дыхание, пока внутри стекла свечение не успокоилось, не вернулось к прежней медленной текучести, и только тогда она выдохнула, почувствовав, как напряжение в груди уходит, оставляя после себя тихую пустоту, в которой можно жить.

Ночью, когда башня окончательно стала тем, чем она всегда становилась после заката – отдельным островом среди темноты, – Лира поднялась наверх, к узкому окну, откуда было видно реку и часть города, и далеко, внизу, там, где днём лежало тело, теперь стоял огонёк, как будто кто-то задержался и ждал чего-то, и этот огонёк был слишком устойчивым для случайного прохожего. Лира смотрела на него долго, не двигаясь, пока огонёк не погас, и в момент, когда он исчез, ей вдруг стало ясно, что сегодня она взяла не просто красивый финал, а что-то, что уже заметили другие, и эта мысль не была страхом, она была как лёгкий холод в пальцах, чуть сильнее обычного, как предупреждение тела, которое ещё не оформилось в слово.

Она отошла от окна, вернулась к полкам и, проходя мимо, едва заметно коснулась стекла нового флакона, не для того чтобы проверить, а как человек, который касается двери перед сном, убеждаясь, что она закрыта, и в ответ стекло отдало тихий звук, как крошечный удар сердца, и этот звук остался в воздухе, когда она погасила лампу, как если бы башня сказала ей вполголоса, что тишина по-прежнему здесь, но теперь в ней есть кто-то ещё.

Глава 2

Утро пришло без звука, как это обычно бывает в башне, где окна узкие и пропускают свет осторожно, будто боятся потревожить то, что уже установилось внутри. Лира проснулась раньше, чем обычно, не от мысли и не от сна, а от ощущения, что воздух в комнате стал плотнее, словно ночь оставила в нём что-то лишнее и не забрала с собой. Она лежала, не открывая глаз, считая вдохи, потому что счёт возвращает телу его границы, и только когда дыхание стало ровным, поднялась, нащупывая ногами камень, холодный и надёжный, как всегда. Камень не менялся, и в этом было утешение: всё остальное может смещаться, но опора остаётся, если к ней не относиться небрежно.

Она прошла вдоль полок, не глядя на флаконы, потому что утренний взгляд слишком прямой, в нём много дневного света и мало терпения, а терпение – важнее всего. Сначала вода, потом руки, потом ткань, которой она протирала стол, хотя на столе не было пыли, и это движение не имело практического смысла, оно просто возвращало порядок в тело, которое ночью, даже во сне, продолжает жить по чужим ритмам. Запах спирта был резким, почти неприятным, и Лира задержала дыхание на секунду, позволяя запаху пройти, как проходит боль, если не сопротивляться ей слишком активно.

Когда она наконец подошла к полке, взгляд её был уже мягче, и стекло ответило на него знакомым, почти дружелюбным отражением. Флаконы стояли спокойно, свет внутри них был ровный, без всплесков, и только вчерашний, тот самый, с золотом и медью, всё ещё не осел до конца. Внутри него движение было заметнее, чем обычно по утрам, как если бы ночь не принесла покоя, а наоборот, добавила внутреннего напряжения. Лира наклонилась ближе, не касаясь, потому что касание всегда оставляет след, а след – это форма вмешательства, и она не вмешивалась без необходимости. Она смотрела долго, позволяя глазам привыкнуть к глубине цвета, к тому, как свет распределяется внутри, не равномерно, а слоями, и в этом слоении было что-то странно знакомое, как чувство, которое она уже испытывала когда-то, но не могла связать с конкретным воспоминанием.

Она отвернулась первой, потому что слишком долгое внимание тоже может быть формой присвоения, и это правило она усвоила давно, ещё в те годы, когда училась отличать красивое от притягательного. Красивое не требует, притягательное тянет за собой, и тянуть – значит терять равновесие. Лира не любила терять равновесие, потому что равновесие – это и есть тишина, та самая, ради которой она построила здесь свою жизнь. Она взяла пустой флакон с нижней полки, проверила его на свет, убедилась, что стекло чистое, без трещин, и положила рядом с остальными, потому что порядок пустых сосудов был не менее важен, чем порядок наполненных: пустота тоже должна знать своё место.

День прошёл без выхода, и это было правильно. После каждого сбора она давала себе время, не из суеверия, а из практики: мир имеет свойство отвечать, и ответ приходит не сразу, а волной, и если в этот момент снова вмешаться, можно спутать причины и следствия. Лира провела часы в тишине, перебирая записи, которые никогда не были словами, – она отмечала лишь даты и цвета, иногда место, никогда имена. Бумага хранила это без оценки, и ей нравилась бумага за её равнодушие: она принимает всё, но не задаёт вопросов.

К вечеру тишина в башне изменилась, стала менее плотной, как если бы кто-то незримо открыл окно, хотя окна были закрыты, и Лира поймала себя на том, что прислушивается чаще, чем обычно. Это не было тревогой, скорее привычкой тела, которое замечает отклонение до того, как ум успевает дать ему имя. Она подошла к окну и увидела, что внизу, у подножия холма, стоят двое, и один из них держит фонарь, не зажигая его, словно ждёт сигнала или разрешения. Второй стоял чуть поодаль, руки его были свободны, и в его позе было что-то выжидательное, не угрожающее, но и не случайное. Лира не отступила от окна, она просто стояла, позволяя взгляду скользить, не цепляясь, и в этом скольжении было её решение: не сейчас.

Она отошла и вернулась к полкам, потому что полки были тем местом, где мир всегда становился понятным. Свет внутри флаконов был ровным, и это ровное свечение действовало на неё почти физически, как выравнивание дыхания после долгого подъёма. Она знала, что люди внизу могут ждать, могут уйти, могут вернуться завтра или через неделю, и все эти варианты были одинаково допустимы, потому что ни один из них не касался сути того, что она делала. Суть была здесь, в стекле, в том, как финалы сохраняют форму, если к ним относятся с уважением.

Ночью ей не спалось, но бессонница не была редкостью, и она не придавала ей значения. Она сидела у стола, перебирая ткань, которой обычно оборачивала флаконы, когда переносила их, и в каждом движении было что-то медитативное, почти успокаивающее. Иногда она останавливалась, прислушиваясь, потому что ей казалось, что звук стекла меняется, становится чуть глуше, но каждый раз, проверяя, она убеждалась, что это лишь игра внимания, и внимание, как и всё остальное, имеет свойство уставать.