…Избёнка была ветхая. С виду – заброшенная охотничья сторожка, но Потап знал, что всё не так просто: ближе к ночи халупа просыпалась, потягивалась, и, по-стариковски покряхтывая, вставала на тощие курьи ноги.

Подходить к избе близко в первый послезакатный час не стоило – спросонья она никого не узнавала, пиналась, как африканский страус. Потап глянул на экран смартфона: девятнадцать ноль одна.

– Спи, спи, баюшки-баю, – шепнул Потап избе, шикнул на своего шебутного щенка Валетика и на цыпочках двинулся дальше: сегодня ему по плану нужно было навестить краснокнижных садовых сонь, обитающих на Лихином болоте в дупле старой сосны.

– Так, надо бы нам ускориться – сообщил Потап Валетику, отойдя подальше от спящей хибары. Находиться в этом районе после заката он не любил: тут становилось шумновато. Потап жил на болоте второй месяц, но пока всё ещё опасался козней расшалившихся демонов и русалок – хотя здешняя нечисть вела себя на редкость дружелюбно.

Про себя он называл вверенный ему участок леса "Куролесьем": после захода солнца здесь начиналось нечто немыслимое. Кто бы раньше сказал ему – психически здоровому студенту – что лешии и кикиморы существуют не только в детских книжках! Ему, Потапу, который с трёх лет – по рассказам бабушки – заявлял, что сказки – это ненаучно, а потому – совершенно не интересно.

"Поверят ли однокурсники, если им рассказать, что за зверюшки здесь водятся?"

А зверюшки водились весьма любопытные. Например, лиса Ая, обитавшая в заколдованной норе на берегу мелкой речки Лихоманки: заблудившимся горе-грибникам она показывалась обычным рыжим, чуть ободранным лесным жителем. Высовывала из зарослей иван-чая любопытную рыжую морду, приветливо встряхивалась – и словно звала за собой, показывая нужную тропинку.

А вот с охотниками Ая поступала жестоко: завидев ружьё, начинала привлекать к себе внимание, манила в заросли. Едва охотник целился в неё – взмывала к верхушками сосен с сатанинским хохотом. Мало кто из нарушителей лесного спокойствия возвращался домой, сохранив нормальный рассудок…

Леший Митрофаныч тоже любил пугать браконьеров и жадных сборщиков черники – тех, кто приходил в лес со специальными совками, рвал чернику не "ягодку к ягодке", а безжалостно обдирал кустики, оставляя после себя обглоданную пустошь.

В таких случаях Митрофаныч оборачивался огромным бурым медведем и выходил из чащи со свирепым рёвом.

В избушке на курьих ногах жила Лихо – какая-то непостижимая лесная нечисть. Не Баба Яга, но что-то похожее. Была она тихой, скромной, от Потапа пряталась, на контакт шла неохотно.

Потап её понимал. Он, студент лесотехнического института, тоже скрывался от людей. Никому, даже родителям Потап не рассказывал о причинах выбора будущей профессии. Говорил: "Мне хочется отдохнуть от общения, покопаться в себе".

– Чего там в себе копаться? – в сотый раз заводила обеспокоенная мама, – парень молодой, тебе бы с девушками гулять. И вообще: как ты там один в лесу?

– Лучше всех, мам! – отвечал Потап и сразу менял тему разговора: ни к чему любящим родителям знать о его делах.

А дела обстояли не слишком весело: парень был удивительно, патологически невезуч – правда, не во всём, а лишь в различных соревнованиях.

…Даже в каких-то дурацких детсадовских и школьных конкурсах он неизменно оказывался аутсайдером. Школьные лотереи и угадайки. Весёлые старты. Выставки рисунков или поделок. Конкурс юных дрессировщиков на районной собачьей выставке…

Кто занял самое последнее место? Ясное дело: Потап Иванов.

Конечно, никто не обращал внимания на его постоянные провалы: люди запоминают, как правило, лишь победителей. Кто-то же в любом случае должен проиграть… Но в нормальной ситуации сегодня ты проиграл – завтра победил. А Потап проигрывал абсолютно всегда – и очень, очень сильно страдал.

Конец ознакомительного фрагмента.