Дедушка

Дождь крупными каплями стучал по стеклу. Он словно ломился в маленькую комнату, но, не сумев пробить толстую оконную стену, оставлял на стекле непонятные послания. Казалось, они были предназначены для мальчика, тихо сидевшего за столиком у окна.

Юра с грустью смотрел на дождь, и ему думалось, что тот будет идти вечно, что никогда больше золотое солнышко не покажется из-за туч. Никогда больше он с дедушкой не погуляет по скверу, не поедет на рыбалку. И никогда больше его не увидит.

Мальчик вспоминал тот день, последний день, когда дедушка был с ним. Девять дней прошло с того времени…

– Ну что, Юрка, – весело говорил он тогда, похлопывая внука по плечу. – Махнём в воскресенье на рыбалку?

– Махнём, деда, – так же весело отвечал Юра.

– Только смотри – чтоб уроки все сделал. Не выучишь – никакой тебе рыбалки.

И Юра клятвенно обещал, что выучит всё. Выучит, выучит, только сперва забежит к Стёпке похвастаться новым диском, который они с дедом только что купили. После – принесёт Муське немного еды. Она пару дней назад окотилась – ей и трём её "деткам" надо хорошо кушать. Однако деду о своих планах Юра не говорил. А то будет ворчать, скажет, нечего тут всяких кошек подкармливать, сами, мол, живём не по-буржуйски. А к друзьям-товарищам надо забегать после того, как сделаешь уроки, а не до. Делу – время, потехе – час.

Ступеньки эскалатора тем временем начали сглаживаться, поднимая деда и внука наверх, на свет Божий. Впрочем, о Божьем свете лучше с дедушкой не говорить. Дедушка в Бога не верит, говорит, религия – опиум для народа.

После эскалатора, поднявшись по широкой лестнице, они оказались в просторном вестибюле Курской-кольцевой. Дедушка вдруг остановился и повернул голову в сторону круглой арки с колоннами, где под куполом сверкала золотыми буквами надпись: "Нас вырастил Сталин на верность народу…"

– Вот молодцы ребятки! – воскликнул дедушка. – Наконец-то её вернули! А то молодёжь скоро совсем забудет, кому мы все обязаны. Кабы не Сталин – разве бы мы победили в войне? Чёрта с два!

– Деда, а Марья Дмитриевна говорит, что Сталин много людей пострелял. Просто так.

Внезапно лицо дедушки сделалось злым. Да таким, что Юра невольно отшатнулся.

– Просто так?! – заорал он на всю станцию. – Я ей, стерве, покажу "просто так"! Продалась забугорным, Отца Народов хает за их денежки! Проститу…

Так же внезапно дед замолчал, побледнел, как мел и схватился за сердце. Юре при виде этого стало ещё страшнее.

– Деда! Что с тобой? Тебе плохо?

– Ничего, пройдёт, – прошептал дед слабым голосом, глотая воздух.

Казаться бодрым ему не очень-то удавалось. В полной растерянности Юра принялся оглядываться вокруг: может, кто-то сумеет помочь? Но люди помогать не спешили. Вид старика, стоявшего посреди зала, вызывал у них только недовольство. Никто не видел (или не хотел видеть), что у него явно что-то с сердцем.

Сделав последний вдох, дед покачнулся и начала оседать на плиточный пол. Юра попытался схватить деда, удержать. Не удержал…

Вместо рыбалки в воскресенье поехали на кладбище.

***

Лес был тёмным, таким, что невозможно было разглядеть деревья, которые, казалось, никогда не видели солнечных лучей. Но в середине свет всё же был. Не солнечный, не электрический и даже не лунный. Ибо, если поднять голову вверх, невозможно было на густом чёрном бархате небосклона увидеть луну. Не виднелось и звёзд. Свет, казалось, исходил от стоявшего там одинокого дерева да от двух девушек, расположившихся около него.

Голубоглазые, с длинными, золотыми волосами, прямыми, как солома, они были похожи друг на друга, как две капли воды. Но одеты близняшки были по-разному. Одна из них, в белоснежной накидке, сидела, свесив ноги, на ветке. Другая же, одетая в чёрное, стояла под деревом.

Сначала сёстры молча смотрели друга на друга, затем разом повернули головы в одну сторону – оттуда неожиданно появилась сиреневая бабочка.

– Приветствую тебя, Виктор! – заговорила с бабочкой белая сестра. – Не спрашивай, откуда я знаю твоё имя. Мы знаем имена всех, кто умирает. И от чего умирают, тоже.

– Да, ты умер на операционном столе, – сказала чёрная сестра, видимо, отвечая на мысленный вопрос покойного. – Врач сделал всё, что мог, но болезнь победила.

– Если бы ты не курил, ты бы не попал сюда так рано, – снова взяла слово белая. – Я Сестра Свет, а это, – она показала рукой на чёрную, – Сестра Тьма. У тебя есть последний выбор. Которую из нас выберешь – с той и пойдёшь.

Бабочка застыла в нерешительности, словно думая, к какой сестре лететь.

– Не смотри глазами, – подсказала сестра Тьма. – Ты должен увидеть сердцем.

Наконец, бабочка снова замахала крылышками и полетела вверх – к Сестре Свету. Та, к великой неожиданности, грубо схватила её и, в мгновение ока оборвав сиреневые крылышки, кинула через плечо.

Почти тотчас же к ним прилетела другая бабочка, такая же сиреневая, как и первая. Сестра Свет поприветствовала и её.

– Ты упал, когда красил раму. Поскользнулся на подоконнике. У тебя не было шансов выжить.

– Упавшие с девятого этажа очень редко выживают. Выбирай, пойдёшь ли со мной, Сестрой Свет, или с Сестрой Тьмой?

Вопреки всем ожиданиям, бабочка не полетела вверх, а поплыла в руки чёрной сестры. Та осторожно взяла её поудобнее и перекинула руку через плечо. Бабочка встрепенулась и полетела в сторону, скрывшись из виду.

– Приветствую тебя, Павел! – сказала Сестра Свет третьей бабочке. – Ты на том свете.

– Ты никогда не верил в загробную жизнь, – прочитала его мысли Сестра Тьма. – Но ты умер. Посмотри вокруг. Неужели в жизни такое бывает?

– Ты стремился к светлому будущему всего народа. Ты рвался к свету. Я же – Сестра Свет. А это Сестра Тьма. Пусть твоя душа последний раз выберет, с кем идти.

– Но для начала разгляди, увидь всё, как есть. Не глазами, а сердцем.

Душа умершего, не задумываясь, полетела к белой сестре…

Юра проснулся.

"Дедушка! Он полетел в рай!"

В том, что последняя бабочка – это он, Юра ни минуты не сомневался. Какое-то чутьё подсказывало ему, что это дедушка, иначе и быть не может. Надо рассказать маме. Может, её это хоть чуточку утешит…

Внезапно дверь комнаты открылась, и из прихожей дунуло холодом. Мальчик тут же повернул голову.

Нет! Не может этого быть! Такого не бывает! Он-то видел, собственными глазами видел, как дедушку заколачивали в гробу, как потом опускали в яму и засыпали землёй. Он сам целовал деда в холодный лоб, пока мама, плача, легонько не притянула сына к себе.

И вот он, отпетый и похороненный, стоит в дверном проёме. В той самой одежде, что был в гробу, страшно бледный, идёт, едва касаясь паркета. Но ведь он мёртвый!… Впрочем, какая разница?

В следующую минуту мальчик бросился к нему:

– Деда! Дедушка!

– Тихо, Юрка! Маму с папой разбудишь. Ну, рассказывай, как живёшь? Как вы тут без меня?

– Плохо, деда. Скучаем. А сам-то ты как? Ты попал в рай, да?

– Попал – не попал? Что за дурацкий вопрос! – дедушка, по всему видно, начал сердиться. – Ты, Юрка, лучше о себе расскажи. А то уже девять дней как не виделись. Только тише – все спят. Как мамка-то? Держится?

– Ну да, – неуверенно проговорил Юра. – Только очень скучает. Но ты же зайдёшь к ней, правда?

Но дедушка покачал головой:

– Нет, не могу. Меня уже, считай, нету. Да и ты смотри – что я приходил, никому ни слова.

– Даже маме? – Юра не на шутку огорчился.

– Никому, – повторил дед не без строгости. – Ну, пошли в комнату, сядем, и ты мне всё расскажешь…

Они говорили до самого рассвета. Когда же на тёмно-сером небе показалась алая зорька, дед поднялся с кресла.

– Ну всё, Юрка, мне пора.

– Деда, а ты ещё придёшь?

– Приду. Как будет полгода – обязательно приду. А пока прощай. Будь умницей.

Помахав внуку рукой на прощание, покойный дед вышел из комнаты…

***

Слово своё он сдержал. Полгода нетерпеливого ожидания, перемешанного порой сомнением: а не приснилось ли всё это? Полгода тоски оттого, что так не хватает дедушки – и вот уже наступает долгожданная ночь. Медленные стрелки настенных часов доползли, наконец, до двенадцати – и вот в комнату входит дедушка.

– Здорово, деда! – радостным шёпотом восклицает мальчик.

– Здорово, Юрка! Ну, как жизнь? Налаживается?

И снова время до рассвета пролетело за разговорами. Не успел Юра рассказать дедушке и половины того, о чём думал все эти полгода, тщательно подбирая слова и представляя во всех красках, как он скажет это дедушке, и что он ему ответит, как небо незаметно начало светлеть.

– Вот что, Юрка, – сказал неожиданно дед. – Просьба у меня к тебе.

– Какая, деда?

– А вот такая… – с этими словами покойный протянул внуку серёжки из чуть потемневшего от времени серебра, с овальным малахитом, тяжёлые. – Это серёжки Марьи Дмитриевны – они ей ещё от прабабки достались, она их давно потеряла. Верни ей, хорошо.

– Хорошо, деда, – ответил Юра, взяв их в руки. – Завтра же отдам.

– Нет, ты лучше положи ей в почтовый ящик. А то будет спрашивать: где нашёл, как нашёл? Не скажешь же ты ей: покойный дед передал.

Пожалуй, дедушка прав! Что тут ответишь?

– Не волнуйся, деда, я положу.

На следующий день Юра после уроков зашёл в подъезд дома, где жила учительница. Посмотрев по сторонам и не увидев никого, кинул серьги в ящик квартиры номер семь. Затем быстро, пока его не заметили, вышел на улицу. Лишь через несколько лет он узнает, что серёжек Марья Дмитриевна так и не увидела. Любопытная соседка, пользуясь тем, что её ящик уже который год не закрывался на ключ, открыла его, чтобы посмотреть, что пишут. А увидев серёжки, беззастенчиво забрала их себе. Не знал он пока и того, что соседку эту вскоре судили за убийство. Сам же мальчик продолжал жить как прежде, с нетерпением ожидая годины. Дедушка обещал, что непременно придёт.

***

И дедушка пришёл. И на первую годину, и на вторую, и на третью, и на четвёртую. И каждый раз Юра ждал его, ждал и радовался его приходу. Жалел только об одном – что нельзя рассказать родителям. Разве что соврать, будто видел дедушку во сне.

Иногда он приходил не с пустыми руками. Но, к сожалению, гостинцы эти предназначались не внуку. Каждый раз, когда дедушка приносил что-нибудь, он неизменно говорил: "Передай Марье Дмитриевне". Юра недоумевал: почему ей? Не то чтобы он имел что-то против своей классной, но он бы с куда большей радостью передал что-нибудь маме. В конце концов, она дедушке родная дочь. А Марья Дмитриевна – совершенно чужой человек. Почему же всё ей да ей?

На вторую годину дед пришёл с мобильником. "Ты только вот что, – говорил он. – Не давай ей в руки, а то ей будет неудобно. Ты тихо так, незаметно положи в сумку. Чтоб не смущать".

И во время перемены Юра, как вор, постоянно оглядываясь, полез учительнице в сумку. Ура! Получилось!

Но, увы, все его старания были напрасны. В тот же день сумку вырвали какие-то хулиганы. Не пожалели бедную старушку. И подарок, который мальчик подкладывал, достался не ей, а этим выродкам.

Расшитый бисером красивый кошелёк, принесённый дедушкой на третью годину, также не достался учительнице. Юра сам куда-то его положил, а куда – так и не вспомнил. Дедушка тогда был недоволен: ругался, топал ногами, отчитывал и даже подозревал: а не нарочно ли ты, внучёк, припрятал, чтобы маме отдать? И Юра клялся, что действительно потерял. "Эх ты, сею-вею, – сокрушался дед. – Ничего в голове не держится". Но это было уже, конечно, на следующую годину, на четвёртую.

И вот сегодня пятая, и мальчик, как прежде, ожидал полуночи. Впрочем, нет, уже не мальчик. Ему уже пятнадцать лет, а значит, взрослый парень. Не за горами то время, когда он закончит школу, а там уже надо думать, в какой институт поступать. Но это потом. А сейчас Юру волновала одна-единственная мысль. То, что он узнал сегодня в школе, напрочь выбило его из колеи. Снова и снова прокручивал он в голове прошедший день, веря и не веря в услышанное…

Пятым уроком сегодня была отечественная история. Уже отгремела Октябрьская революция, свернулся НЭП; всех, кого можно было, раскулачили, сослали в колхозы, отняв всё, что было нажито нелёгким трудом; в самых урожайных уголках страны люди тысячами умирали от голода. И вот на этом уроке наступил 1937 год.

Каждый раз, как на советский город опускалась ночь, на улицах появлялись "чёрные вороны" – искали жертву, а найдя – проглатывали и увозили в каменную пасть "гигантской мясорубки" с леденящим кровь названием – НКВД. Там несчастного ждали тёмные подземелья с решётками, полные чудовищ. Чудовища эти, одержимые дьявольской злобой, терзали пленника, рвали на части, а натешившись вволю, отдавали железным монстрам, которые везли их прямиком в ад ГУЛАГА. Другим же, менее удачливым, демонические существа вонзали в плоть свинцовые когти, после которых несчастные уже не поднимались. А "чёрные вороны" на следующую ночь снова отправлялись на охоту.

Не избежала их щупалец и сама Марья Дмитриевна. Правда, на десять лет позже. Тогда ещё молодая студентка, она попала в НКВД по доносу. Кто-то написал, будто она и её друзья-однокурсники планируют антисоветский заговор. Следователь, который вёл допрос, оказался сущим дьяволом. Требуя добровольного признания, он жестоко избивал несчастную и, продержав двое суток в карцере без воды, без еды и без сна, вызывал на допрос, где, поставив измученную девушку лицом к стене, стал, чавкая, с аппетитом поедать бутерброды, запивая крупными глотками чая. Когда же она, не в силах устоять на ногах, сползала по стенке, садист принимался бить её сапогами. "Я тебя всё равно сломаю", – говорил он, но добровольного признания так и не дождался. "Людоеда" звали Павел Владимирович Агашин.

Дедушка!?

"Нет, он не мог! – думал Юра, невидящими глазами глядя на учительницу. – Дедушка добрый, он такой хороший. Он бы никогда…"

Но тут же эту мысль вытесняла другая: "Но мама говорит, что дед работал в органах. В НКВД. Там добрых не бывает".

Впрочем, нет, бывает. Мало, но есть. Взять того же старшину Иванникова, о котором Марья Дмитриевна рассказывала на уроке. Кажется, его звали Фёдор. Это он, поднимая её на ноги во время бесконечных стояний у стенки, незаметно кинул ей за шиворот мятных пряников. Он же, провожая её в уборную, разрешил попить воды из крана. Впрочем, Марья Дмитриевна не спрашивала разрешения – она попыталась сделать это незаметно. Иванников заметил, но мешать не стал. Только сказал: "Смотри, никому не проболтайся".

Марья Дмитриевна молчала и даже не решалась лишний раз улыбнуться Иванникову, дабы не подставить под удар. Но больше она его не видела. И только спустя годы она узнала, что его расстреляли в том же сорок седьмом. Должно быть, что-то в его поведении тогда насторожило сослуживцев, либо проболтался кто-то другой.

Но если дедушка был таким же добрым, как Иванников, думал Юра, получается, его бы тоже рано или поздно расстреляли. Он же не только избежал этой участи, но и дослужился до полковника. Может, просто не попался? Или же…

Подарки! Так вот оно что! Дедушка же хочет загладить свою вину. Он был жесток к бедной женщине и теперь раскаивается.

"А я ещё и ревновал, – со стыдом думал парень. – Какой же я дурак!"

Но теперь всё будет по-другому. Теперь даже если дедушка принесёт целый миллион, Юра без колебаний отдаст Марье Дмитриевне всё до копейки. И никогда больше не спросит даже в мыслях: "Почему не маме?".

– Ну, здорово, Юрка! О чём задумался?

Молодой человек даже вздрогнул от неожиданности.

– Здорово, деда! – шепнул он, поднимая голову. – Ты прости, что я кошелёк тогда потерял. Впредь буду внимательнее.

– Да ничего, пустяки. Ты лучше расскажи, как дела?

За разговорами о бытовой повседневности пролетела вся ночь. За год папа сменил работу, дядя Саша, мамин двоюродный брат, приезжал на новогодние праздники, на даче какие-то шаромыжники залезли – выкопали почти всю морковь. В школе тоже было много нового. Биологичка уволилась, и теперь на её месте какая-то мымра, которая мало того, что в биологии разбирается, как свинья в апельсинах, так ещё и занижает оценки за всякую ерунду. На время он даже забыл о Марье Дмитриевне. Вспомнил о ней только тогда, когда дедушка достал из-под одежды женский платок. Расцветкой под дикую кошку, с пушистыми волосками-ворсинками и бахромой по краям. Учительница, наверное, будет в восторге.

– Передать Марье Дмитриевне, – сразу догадался Юра.

– Так точно – обрадовался дедушка.

– И положить ей в сумку, как всегда?

– Молодец, Юрка, всё понимаешь! Держи!

Юра взял платок и тут же положил его в портфель. Очень уж ему не хотелось потерять его так же, как кошелёк.

– Слушай, деда, – осенило вдруг парня. – А что мы ей всё тайком да тайком? Может, сказать открыто: дедушка приснился, раскаивается, попросил для Вас платок купить? Узнает, что ты изменился, может, вправду, простит.

Глаза дедушки неожиданно сделались совсем круглыми, такими, будто он увидел инопланетян.

– Ты о чём, Юрка? За что ей меня прощать?

Теперь пришёл черёд удивляться Юре.

– Ну, за допрос.

Дедушкино безмерное удивление внезапно сменилось яростью. В гневе он вскочил с кресла и, подойдя к внуку вплотную, зловеще прошептал:

– Запомни: я ни в чём не виноват! Мне не в чем каяться перед этой продажной контрреволюционеркой. Будь моя воля – я бы её пристрелил, как собаку. Жаль, приказа не было.

– Но деда, ты же над ней издевался. Говорил "сломаю". Ты что, правда, не сожалеешь?

– Ни на йоту! – твёрдо ответил дед. – С ними, предателями, так и надо. Нечего их жалеть.

Такого ответа Юра ожидал меньше всего. Минуточку, а как же тогда…

– Слушай, деда, а если ты её так ненавидишь, зачем подарки передаёшь?

Успокоившийся было дедушка снова начал злиться:

– Не твоё собачье дело! Делай, что я тебе говорю. Или я никогда больше не приду. Ясно?

– Хорошо, деда, – поспешил успокоить его Юра. – Всё сделаю.

– То-то же! Смотри у меня! Если что не так…

Для пущей убедительности дед сжал кулак и помахал перед лицом внука. Впрочем, слов не потребовалось – и так было ясно, что вздумай Юра ослушаться – ничем хорошим это не кончится.

– Ну, а теперь, счастливо оставаться. До следующей годины.

– Пока, деда, – рассеянно прошептал Юра, ещё не пришедший в себя после случившегося.

***

Учебный день тянулся, как резиновый. Было, как обычно, шесть уроков, но сегодня они прошли так, словно каждый из них умножили на два, и звонок медленно поставил знак "равно". Но и он не принёс желанного облегчения.