МАНУСКРИПТ ВОЙНИЧА

Вспышка

Роман

Ольга Тимофеева

О манускрипте Войнича

Двести сорок страниц пергамента, исписанных языком, который не соответствует ни одному известному алфавиту, ни одному живому или мертвому языку из тех, что пытались к нему применить. Радиоуглеродный анализ, проведенный в 2009 году в лаборатории Аризонского университета методом ускорительной масс-спектрометрии, датировал пергамент периодом с 1404 по 1438 год.

Палеографический анализ почерка выявил не менее пяти разных людей, работавших над текстом.

В тексте четыре раздела: травник с изображениями растений, которых не существует ни в одном ботаническом атласе, астрономический раздел с зодиакальными кругами, раздел с обнаженными фигурами в трубах и бассейнах, назначение которого не разгадано, и рецептурный блок, похожий на фармацевтические записи.

С тысяча девятьсот двенадцатого года, когда манускрипт приобрел антиквар Уилфрид Войнич, давший ему свое имя, его пытались расшифровать лингвисты, криптографы, военные шифровальщики и один нобелевский лауреат. Ни одна версия не подтвердилась.

На сегодняшний день манускрипт хранится в библиотеке редких книг Йельского университета, под номером MS 408, и доступен для просмотра. Прочитать его не смог никто.

Пролог

СЕВЕР. 1441 ГОД.

Земля здесь не оттаивает даже в июле, и он выбрал это место именно поэтому. Если бы кто-нибудь спросил его напрямую, зачем, он бы, наверное, соврал. Правду говорить вслух в такую ночь казалось опасным, будто сама темнота могла подслушать и запомнить.

Ночь стояла безветренная, что здесь, на открытой равнине, случалось редко и потому воспринималось почти как знак. Ни один звук не долетал издалека, ни единого шороха, кроме собственного дыхания, застывавшего белым облаком перед лицом и медленно оседавшего инеем на воротнике. Небо было таким ясным и таким плотно засыпанным звездами, что казалось нависшим, слишком близким для человеческого масштаба. Звезды не мерцали, а стояли ровно, словно сами застыли в морозном воздухе, так же как застывало все живое в этих краях, стоило солнцу скрыться за горизонт хотя бы на час. Земля под ногами звенела при каждом шаге, промерзшая настолько, что даже сквозь толстые сапоги отдавала холодом, поднимавшимся вверх по ногам, как отдает холодом камень, пролежавший века в тени.

В руках у него был сверток, обмотанный тканью его собственной работы, узел на каждом обороте. Он старался не думать о том, что внутри, потому что стоило подумать об этом слишком ясно, и руки начинали дрожать, а дрожащими руками такое дело не делают. Руки эти, огрубевшие за десятилетия растирания трав и корней, покрытые въевшимися пятнами, что не отмывались уже никаким щелоком, выглядели куда старше, чем позволял бы возраст, известный только ему самому.

Три года он ждал этой ночи. Три года считал звезды, как считают дни до казни, и вот теперь звезды встали именно так, как должны были, и отступать было поздно, да и некуда.

Яму он вырыл заранее, пока земля еще поддавалась лопате, потому что знал по опыту: подожди неделю, и копать придется топором. Он опустил сверток на дно и постоял немного, глядя на него сверху, как смотрят на что-то спящее, что лучше не будить раньше времени.

— Ты не проснешься сейчас, — сказал он, и голос его прозвучал в пустом поле неожиданно громко, так что он сам вздрогнул. — Ты проснешься, когда земля станет такой же теплой, какой была до льда. Тогда тебя найдут те, кому это будет нужно так же, как нужно мне сейчас.

Он не был уверен, что говорит это свертку. Может быть, он говорил это себе.

Земля легла на ткань неохотно, точно чувствовала подвох. Потом снег лег на землю куда охотнее.

Он ушел, не оглядываясь, хотя каждая клетка тела требовала оглянуться, и это желание оглянуться было, пожалуй, самым человеческим, что он испытал за весь тот год.

К утру снег стер все следы.

Глава 1

Яна ненавидела понедельники, но не так, как ненавидят их люди в офисных комедиях, с тяжким вздохом и вымученной улыбкой. Она ненавидела их конкретно, специфически, всем своим существом, потому что по понедельникам приходили результаты, а результаты иногда содержали вещи, которые потом снились неделями.

Сегодняшний понедельник обещал быть скучным, и в девять утра ничто в нем этого обещания не нарушало. Обычная партия проб, скинутая на почту еще в пятницу, кофе, выпитый стоя, потому что сидеть на месте дольше десяти минут она разучилась года два назад. Примерно тогда же отец начал заново учиться держать вилку правой рукой и звонить ей по три раза на дню просто чтобы услышать, что у нее все в порядке.

Она натянула старый вязаный кардиган поверх рабочей рубашки, тот же, что носила третий год подряд, растянутый на локтях. Пахло от него не духами, а сухими травами и чем-то слабо спиртовым, тем стойким лабораторным запахом гербарных образцов, что не выветривается из шерсти, сколько ее ни стирай. Темные волосы она стянула в узел одним привычным движением, не глядя в зеркало, руки давно знали это движение лучше, чем знали покой.

Ногти у нее были короткие, неровно обкусанные у самого края, привычка, тянувшаяся с детства и пережившая все попытки от нее избавиться. Горькое масло, которым мать красила ей ногти в восемь лет, перчатки, которые она демонстративно снимала под партой в школе, специальный дорогой лак из аптеки, обещавший отучить за месяц и продержавшийся на ней меньше недели, все прошло мимо. К институту она смирилась настолько, что перестала прятать руки на встречах, решив, что обкусанные ногти куда менее позорны, чем постоянные попытки их спрятать. Грызла она их не от волнения в привычном смысле, а в моменты, когда мысль работала быстрее, чем успевала осознать себя, будто руки таким образом освобождали голову от лишнего напряжения.

До института она шла пешком, двадцать минут через полгорода, привычка, оставшаяся с тех пор, как решила, что утренний воздух полезнее лишних пятнадцати минут сна. Белогорье, город, в котором она прожила всю жизнь, не был ни особенно красив, ни особенно уродлив, а был тем, чем обычно бывают такие города на бывшей приграничной земле. Старое ядро досталось в наследство от прежних хозяев этой земли, те самые двухэтажные дома с черепичными крышами, которые власти любили показывать на открытках. За советские десятилетия это ядро обросло промышленными окраинами, панельными новостройками и торговыми центрами, так что теперь старое и новое существовали не как единая картина, а как два разных города, случайно оказавшихся в одних границах. Институт стоял на границе этих двух эпох, в здании шестидесятых годов, чьи окна выходили одной стороной на реку, а другой на бетонную коробку торгового центра. Этот вид, наполовину черепица, наполовину бетон, казался ей самым честным символом города, в котором она выросла. Город не выбирал между старым и новым, а просто существовал между ними, не особо заботясь о цельности картины.

Он позвонил вчера. Спросил про новое лекарство, то самое, которое обещали в клинике взамен старого, переставшего работать два года назад так внезапно, будто кто-то щелкнул выключателем. Яна ответила ему что-то ободряющее и неопределенное, потому что правда была короче и хуже: замены пока не существовало, а искать ее приходилось ей самой, между делом, урывками, ночами, когда сон не шел все равно.

Про плато она не думала. Про геолога, который пропал там несколько недель назад и о котором в новостях сказали ровно один раз, коротко и как-то неохотно, она вспомнила разве что мельком, когда листала ленту в обеденный перерыв. И тут же забыла, потому что мало ли пропадает людей в местах, где зимой минус сорок, а связи нет вовсе.

В институте день шел своим чередом: коллега из соседнего кабинета зашла одолжить пипетки, кто-то в общем чате жаловался на сломанный кофейный автомат. Обычная будничная возня, из которой состоит девяносто процентов работы, о которой потом никто не пишет в резюме.

Она думала про то, что нужно успеть в аптеку до восьми, и про то, что вечером, наверное, опять не хватит сил разобрать почту, скопившуюся за выходные.

Обычный день. Из тех, что потом вспоминаешь только потому, что именно в такой день все и началось, а сам ты этого, конечно, знать не мог.

Где-то далеко на севере, в земле, которая шестьсот лет держала слово, начиналась оттепель, и слово это земля, кажется, помнить не собиралась.