Все события вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.

Глава 1

Мюнхен, 1929 год, Ева Браун

У владельца фотоателье Генриха Гофмана, по наблюдениям Евы, было два основных занятия. Обслуживать клиентов и ворчать. Оба этих дела доставляли ему огромное удовольствие.

– Сейчас вылетит птичка! – приветливо улыбался он уставившейся в объектив семейной паре. И тут же оборачивался к своей помощнице: – Фрейлейн Браун, напечатайте счета! Почему не готовы? Не просил? Ну и что! Вы должны угадывать, понимать без слов!

А через полчаса старательно поправлял бант норовившей разрыдаться белокурой девочке и снова бурчал:

– Почему не рассортированы фотографии?! А папки! Я же просил вас подготовить папки с документами! Я хочу, чтобы к моему возвращению они лежали на столе!

И так – с утра до ночи: то одна просьба, то другая, причем часто второе поручение полностью противоречило первому!

А еще он пытался казаться грозным. Сурово сдвигал широкие темные брови, приглаживал напомаженные черные волосы. Однажды даже ударил кулаком по столу, задев снимки. Фотографии взметнулись, как стая испуганных птиц. А Ева закусила губу, чтобы не расхохотаться. При всем своем воинственном облике начальник обладал тонким писклявым голосом. От возмущения у шефа смешно опускались уголки губ – точь-в-точь как у клоунов на ярмарке. Возможно, поэтому распоряжения герра Гофмана не очень-то хотелось выполнять – зато они веселили, внося разнообразие в довольно скучную работу.

– Папки! Фрейлейн Браун! Я рассчитываю их просмотреть сегодня! О чем вы только думаете?! – пропищал начальник и, набросив пальто, выскочил из ателье под мелодичный звон колокольчика над дверью.

Ева машинально проводила глазами массивную фигуру, удалявшуюся в сторону ближайшей пивной, и фыркнула. Герр Гофман мог бы быть и подобрее к новой помощнице! Ведь еще и двух недель не прошло, как он взял ее сюда, на Шеллингштрассе, 50. Конечно, работать здесь не так уж и весело. А все потому, что пока хозяин не подпускает к святая святых – съемке, проявке пленок, печатанию фотографий. Подай, принеси, подготовь – не очень-то разнообразные и интересные обязанности. Но после школы при монастыре, с ее выстывшими классами и вечной зубрежкой, в фотоателье в принципе неплохо. В любом случае эта работа будет получше, чем у старшей сестры. Ильзе работает в приемной доктора, а там и кровь, и раны, и плач, бр-р-р!

Звякнувший колокольчик отвлек Еву от мрачных мыслей.

– Здравствуйте! – Молодой человек в национальном баварском костюме залился краской. – Я хотел бы сделать свой портрет.

Смотреть на таких людей – одно удовольствие. Очень красивый мужчина! И стройный, как тростинка! Тонкая полотняная рубашка, шорты и гольфы ему так идут!

Втянув живот (ох уж эти монашки с их требованиями съедать все, до последней крошки, ох уж эти ярмарки, где продаются вкуснейшие яблоки в шоколадной и леденцовой глазури), Ева пробормотала:

– Господина Гофмана пока нет, но он скоро придет, вы можете его подождать.

Молодой человек покраснел еще сильнее.

– Видите ли, я не хотел фотографироваться прямо сейчас. Я думал просто узнать, сколько это стоит, посмотреть образцы. Расскажите мне. Если вас не затруднит, и если я не помешал, и если…

Вконец смутившись, посетитель замолчал. Ева открыла альбом с образцами, улыбнувшись, взглянула на пылающие рубиновые уши клиента. И вдруг поняла, что мужчина специально караулил, пока хозяин отправится выпить свою обычную обеденную кружку пива. Никакой он не клиент. Хочет поболтать, познакомиться, а потом…

Он очень милый. И, кажется, добрый. Значит, будут студенческие кофейни, их много в этом районе, – дымные, шумные. Будет пронзительное страстное танго. Ночной прохладный Мюнхен покажется новым, необычным, созданным только для их неспешных шагов. Поцелуй? Наверное, можно позволить, только не сразу.

«Фритц, наша девочка совсем взрослая, – всплеснет руками мама, когда узнает, что за дочерью ухаживает мужчина. – И когда она только успела вырасти!»

«Фанни, не говори ерунды, ей еще только семнадцать! – возмутится отец, нервно приглаживая светлые, торчащие вокруг проплешины волосы. – До совершеннолетия целых четыре года, у нее еще ветер в голове!»

Потом строгий папа станет еще внимательнее следить, чтобы после работы Ева возвращалась домой, никаких свиданий. Затем хитрая лукавая мама уговорит пригласить кавалера на ужин.

Помолвка, свадьба, заботиться о муже, рожать и растить детей.

Все так предсказуемо. Как у всех. Неужели это и есть счастье? Всего семнадцать – а ведь уже вся будущая жизнь предстает перед глазами пугающе четко. И все же сердце замирает, предвкушая что-то необыкновенное, захватывающее, волнующее…

Странно? Страшно? Да!

Но лучше страшно, чем скучно. Лучше жизнь, как в романе Карла Мая^[1], чтобы не было ничего общего с занудными житиями святых, которые в монастыре заставляли учить наизусть.

«Ой, прости, господи, – испугалась Ева, переворачивая страницу альбома. – Конечно же, жития святых не занудные, просто… просто так подумалось».

– Меня зовут Отто. Я давно вас заметил. Хотя в этом нет ничего удивительного. Как можно не заметить прекрасное солнце! – Мужчина мельком посмотрел в окно и разочаровано вздохнул: – Герр Гофман возвращается. Я зайду завтра. Не возражаете?

– Нет, – выпалила Ева и послала молодому человеку воздушный поцелуй. – Заходите!

«Быстрее уходи, быстрее, – мысленно внушала она румяному симпатичному лицу и алым ушам. – Начальник возвращается, мне надо срочно достать со шкафа проклятые папки. А юбка короткая, я ее вчера вечером специально укоротила. Не уверена, что шов ровный. К тому же это вообще не дело – при молодом человеке на стремянку взбираться!»

Она успела стащить с высокого шкафа лишь одну дурацкую пыльную папку. Вскарабкалась на лестницу, взяла вторую – и колокольчик над дверью зазвенел. В ателье вошел Генрих в сопровождении какого-то господина в светлом английском пальто и широкополой шляпе.

Ева украдкой взглянула на посетителя. Старый, ну то есть немолодой, почти как папа, ему около сорока. Ровный шов на юбке или косой – гостю без разницы, не на одежду смотрит, так и пялится на ноги. А ноги, к сожалению, полноваты. Худеть надо, чтобы стать похожей на красивых девушек в журналах мод. У них вот ножки – загляденье, тоненькие, стройные. И щек толстых тоже нет. С этими щеками просто беда! Делают симпатичное личико похожим на мордочку мыши, вдоволь запасшейся зерном…

Стараясь не оступиться, Ева осторожно спустилась с лестницы, положила папку на стол и стала раскладывать карточки по конвертам. Решила, что больше на стремянку не полезет. Гофман с гостем удалились в кабинет, но мало ли что, а вдруг они вернутся? Хватит с мужчин и одного сеанса созерцания голых коленок!

Работа увлекала. Ева обнаружила снимки недавно посещавшей ателье семейной пары и молодой девушки, а еще девчушки с огромным белым бантом.

– Генрих – хороший фотограф, – пробормотала она, заправляя за ухо непослушный светлый локон. – Но я бы снимала по-другому. Чтобы люди получались такими, какие они в жизни. Естественными, улыбающимися, жестикулирующими. Фотографии Гофмана красивые, но они не живые.

Заслышав шаги, Ева подняла голову и, мысленно себя ругая за вечное кокетство, приветливо улыбнулась. Гость начальника приподнял шляпу:

– Позвольте откланяться, милая фрейлейн!

– Это наша маленькая Ева, моя помощница, – подобострастно запищал шеф.

Удивление – к чему такое заискивание? – вспыхнуло в сознании Евы, но быстро исчезло, вытесненное сильным желанием рассмотреть, изучить, мысленно сфотографировать лицо незнакомца.

Годы уже проложили в серой бледной коже глубокие морщины. Их подчеркивали и темные волосы, слишком сильно зачесанные набок. Усики – клочок пакли под носом – невольно цепляли взгляд. А потом становилось понятно, что и нос у мужчины слишком крупный, с большими ноздрями, и губы тонкие, неинтересные, а подбородок круглый, будто у дамы.

«Неужели с моим лицом тоже будет так? Его испортит старость, и свежая кожа высохнет, станет сухой, как пергамент. Как это случается, почему? – думала Ева, не в силах оторвать взгляд от незнакомца. – Но как бы это ни происходило, в моем случае это будет ужасно. Потому что у меня нет таких глаз, как у него. Эти глаза делают прекрасным любое лицо! Голубые, завораживающие. Они теплые и холодные, как свежий дождь или молния, все время меняются, как ласково он смотрит, он очень сильный, я не могу на него не глядеть, а это невежливо…»

– Буду рад, если вы окажете мне честь поужинать в «Osteria Bavaria»^[2] завтра вечером.

«Это не просьба, не вопрос – приказ, – поразилась Ева и, чтобы скрыть радостное возбуждение, отвернулась к окну. – А впрочем, конечно, схожу. Надо только вернуться не очень поздно, иначе отец заругает».

– Неужели ты его не узнала? – довольным тоном поинтересовался Гофман. – А ты ему понравилась, уж я-то в таких делах понимаю.

Ева пожала полными плечиками.

– Нет, не узнала.

– Это же Адольф Гитлер! Наш вождь, лидер национал-социалистов!

Спрашивать, кто такие национал-социалисты, у начальника было неудобно. А вдруг это что-то очень важное или знаменитое? Тогда Гофман непременно решит, что его помощница – дурочка!

К вечеру странное слово из памяти Евы испарилось совершенно. Она запомнила только имя гостя с потрясающими глазами.

– Адольф Гитлер? – Отец аж закашлялся от возмущения. – Да он австрийский голодранец, вот он кто! Терпеть не могу нацистов – шайка проходимцев, прикрывающихся гнуснейшими лозунгами! Не вздумай ходить на их митинги! Ты слышишь?

Папа говорил что-то еще. Но когда Ева поняла, что речь идет о таком скучном деле, как политика, то слушать отца перестала. А задумалась над тем, какой костюм выбрать для завтрашнего ужина. Серый жакет и серую зауженную юбку до щиколоток? Элегантно, но не очень-то кокетливо. Или лучше нарядиться в тонкую шелковую белую блузку и темную расклешенную юбку, доходящую до середины голени? Хотя не слишком ли юной она будет выглядеть в такой одежде? В любом случае эти вопросы уж поважнее какой-то там политики!

* * *

Страшной тайной писательницы и журналистки Лики Вронской была Светлана. Сорокалетняя, улыбчивая, стройная и подвижная – называть ее женщиной не поворачивался язык. Только «девушка», и никак иначе.

Она привела Ликину квартиру в идеальный порядок. Непостижимым образом сумела убедить полугодовалую Даринку не плакать в режиме нон-стоп, подружилась с собакой, голден-ретривером Снапом.

Фанатизм помощницы по хозяйству казался абсолютным. Светлана боролась с грязью даже на внутренней стороне пробок, закрывающих раковины. Обожала девочку, как свою родную дочь. Она готовила, гладила одежду, была надежнее швейцарского банка. И при таком активном вкалывании тем не менее буквально светилась от счастья. Ей действительно нравилось все: менять памперсы, тестировать новые моющие средства, придумывать рецепты блюд. Все, связанное с домом и бытом – неважно, что чужим, – доставляло Светлане искреннее удовольствие. Но… При всех достоинствах няни Лика Вронская никак не могла простить себя за то, что доверяет дочь хоть и умелым, но неродным рукам. Ей было очень стыдно перед самой собой. И перед окружающими. О том, что Даринка остается с няней, пока горе-мамаша строчит статью, пишет книгу или просто шатается по Москве, знали только мамочки из ближайших домов. Так как они просто не могли не заметить, что с Дариной уже гуляет не вечно рассеянная соседка. Рассказать же об этом своим родителям и подругам Вронская не могла. Издевалась над собой: «Няня, помощница по хозяйству, – страшная, ну очень страшная тайна! Увы, сюжет книги вокруг этого не закрутишь». Посмеивалась, ругала себя – но молчала, как партизан.

Звонок в дверь, как обычно, вызвал у Лики противоречивые чувства. Как хорошо, что пришла Светлана и можно будет хоть немного отдохнуть или поработать. И как стыдно, что родную дочь растит чужой человек.

– Привет, Лик. Как Дариночка? – Света быстро сняла куртку, ботинки и бросилась к кроватке. У подошедшей следом Вронской заныло сердце: дочь улыбалась нянеслишком радостно… – Доброе утро, солнышко! Как она спала?

– Хорошо. – Лика нагнулась, проверила памперс. Еще не толстый, запаха нет – значит, можно пока не менять. – После того как я стала ее брать по ночам в постель, она почти не плачет. Захочет есть, находит грудь. Я сначала боялась ее раздавить. Но, наверное, материнский инстинкт даже во сне срабатывает. – К ее щекам прихлынул стыд. Кто б говорил о материнском инстинкте! Уж никак не она, «кукушка», скинувшая дитятко на няню! – В общем, все у нас в порядке. Я сегодня всего один раз просыпалась, когда она обкакалась.

– Вот и славно, – Света тепло улыбнулась, – значит, зубки у вас без проблем будут резаться.

– Зубки?!

Няня, откинув с плеча длинную черную косу, склонилась над кроваткой:

– А вы разве ничего не почувствовали, когда кормили?

– Нет. Я вообще сейчас ничего не чувствую. Это после родов казалось, что она мне сосок разгрызает. А потом чувствительность снизилась. Ой, ма-а-а-мочки…

Вот.

Вот оно, наказание.

И кара, и все кошмары, вместе взятые, ужас, конец света…

Света оттянула Дарине нижнюю губку. Из розовой десны девочки действительно торчит кончик зуба. Но какой… Зубик же совершенно прозрачный, как стеклянный…

«Так, к врачу, срочно, наверное, нам пропишут кальций, только бы ничего серьезного, – думала Лика, прижав к щекам ладони. – Почему, она же такая маленькая, блин, нет!»

Няня осторожно коснулась ее руки.

– Лика, вы не переживайте. Так у некоторых деток бывает. Зубик потом побелеет.

– Правда?! Побелеет! Ой, как хорошо, прямо от сердца отлегло. Значит, к врачу не надо?!

Света покачала головой, взяла любимого Даринкиного мишку.

– Я здесь! Давай играть!

Девочка покосилась на няню.

Причмокивает маленький ротик. Светлое нежное личико морщится и краснеет. Через пару секунд, сделав вдох побольше, Дарина Владиславовна решает, что она сирена, и оглашает квартиру звонким ревом.

– Ты мой вечно голодный ребенок, – пробормотала Вронская, доставая дочь из кроватки. – На аппетит, слава богу, не жалуемся. Никогда бы не подумала, что эти крохи столько едят, так часто, и так долго! Впрочем, «беременные» страхи имеют очень мало общего с той реальностью, в которую погружается женщина после рождения ребенка.

…До родов ей казалось: очень плохо, что девочка будет расти без папы. Конечно, со временем Дарина узнает все о своем отце, услышит его музыку, познакомится с родственниками^[3]. Но это произойдет, когда она уже станет достаточно большой, чтобы понимать, что такое смерть, трагическое стечение обстоятельств; что жизнь без отца – все равно жизнь, и она прекрасна. А до того, как девочка сможет осознать все эти вещи, она будет страдать и чувствовать себя обделенной. У всех детей ведь есть папы, а у нее нет!

Именно по этой причине – дать ребенку отца – Лика всерьез думала, не выйти ли ей замуж за бизнесмена Андрея Захарова^[4]