3,0
2 читателя оценили
207 печ. страниц
2012 год

О славе

Жизнь дается человеку один раз, зато каким нелепым способом!

Анекдот

Папаня не взял трубку утром, не ответил в обед, а вечером телефон сообщил, что абонент недоступен.

Бывало, конечно, что папаня оставлял аппарат в сторожке или забывал зарядить – никакого криминала тут не было, ведь папаня же не премьер-министр, – но Севка все равно вдруг забеспокоился.

Однажды Фокин-старший и вовсе обронил мобильник в могиле, которую рыл, и пришлось покупать новый, потому что покойника уже похоронили, так что, может быть, и сейчас…

Севка в третий раз заказал сто грамм виски со льдом и стакан сока манго, хотя больше всего на свете не любил мешать виски с соком и льдом. Он пытал себя этой смесью уже часа два или три в ресторанчике «Санчо Панса».

Почему «Санчо Панса»?

Почему не «Дульсинея», например, или «Ветряные мельницы»?

Понятно, что «Дон Кихот» – банально, скучно и с намеком на испанскую кухню, о которой тут никто понятия не имел. Впрочем, суп «гаспачо» в меню все-таки был, значит, что-то испанское в этом заведении все же присутствовало.

– Принесите, пожалуйста, мне гаспачо, карпаччо и басмаччо [1], – попросил Севка официанта.

– Гаспачо закончилось, карпаччо не держим, а басмаччо вообще не по нашей части, – поклонился официант.

– Слышь, Санчо, – схватил его за рукав Севка, уже порядком поднабравшийся, – ну если у вас даже басмаччо нет, то принеси хотя бы канапе из желтоперого тунца с шафрановым блином.

– Какой вы гурман, однако, – удивился официант и, наклонившись, доверительно сообщил Севке на ухо: – Должен вас огорчить, все желтоперые блины улетели на юг. Не сезон! Может, картошечку фри закажете?

– А у нее сезон? Она не улетела на юг?

– Часть улетела, но часть осталась. Специально для вас.

– Тащите.

Официант ушел за картошечкой, а Севке вдруг сильно взгрустнулось.

Время уходило бессмысленно и бездарно, говорухинские деньги проедались и пропивались, а из работы была только слежка за двумя блудливыми мужьями и одной неверной женой. Ни одного тебе интересного дела. Ни одной собаки Баскервилей или хотя бы убийства на улице Морг [2].

Не дождавшись картошки, Севка встал и, пошатываясь, пошел к выходу.

На улице шел мелкий, противный дождь, но Фокин с удовольствием подставил ему лицо, чтобы освежиться после виски со льдом и омерзительного сока манго. Можно сказать, что с Севкой приключилась хандра – мелкая, пакостная хандра, такая же, как этот противный дождь.

Было поздно, темно, одиноко и неуютно в собственном пьяном, расхлябанном теле.

Севка нашел в парке пустующую карусель и, оседлав какого-то конька-горбунка, сильно раскрутился, отталкиваясь от земли ногами.

Ночь, дождь, карусель и хандра – что еще нужно для молодого и холостого сыщика?..

Дождь усилился. Севка громко спел «Оле, оле, Россия, вперед!», еще сильнее раскрутил карусель и… позвонил Шубе.

Он всегда ей звонил, когда ночь, дождь и хандра…

Шуба фантастически тонко и умно справлялась с этим холостяцким коктейлем – знала, о чем говорить, как молчать, что пить и чем заедать эту хандру, ночь и дождь…

– Шуба, – всхлипнул он в трубку, – я немедленно еду к тебе.

– Ты пьян?

– Я… расстроен. Виски оказался паршивым, манговый сок отдавал редькой, а желтоперые тунцы улетели на юг. Шурка, нужно срочно со всем этим что-то делать! Жарь картошку и доставай соленые огурцы. Я еду.

– Подожди! – крикнула Шуба прежде, чем он успел отключиться. – Я переехала…

– Что ты сделала?

– Сменила место жительства.

– Твою мать. Это шутка?

Шурка сто лет жила на одном месте, в однокомнатной хрущевке, доставшейся ей от матери.

– Это не шутка. Я переехала на улицу Туманную, в высотку. Квартира триста пятнадцать.

Севка длинно присвистнул.

Высотный дом на улице Туманной считался элитным. Квартиры там стоили бешеных денег, а, судя по номеру «триста пятнадцать», Шуба переехала не просто в квартиру, а в пентхаус, который стоил еще дороже.

– Папашка блудный квартирку подбросил? – мрачно поинтересовался Севка.

– Да. Он решил, что я ужасно живу, и купил мне трешку под небесами. Семнадцатый этаж, представляешь?

– Если честно, то слабо. Ты – на семнадцатом этаже? В трешке? Тебе там не страшно?

– Нет, мне тут прикольно. К хорошему быстро привыкаешь.

– Шуба… боюсь, я теперь недостаточно хорош для тебя.

Шурка захохотала.

– Похоже, виски действительно было паршивым, – сказала она. – Первый раз ты усомнился в своей привлекательности! Купи большой ананас и приезжай.

– Шуба… – Она нажала отбой, а он хотел ей сказать, что очень любил ее однокомнатную хрущевку с простреленной дверью и вечно падающим раздвижным креслом.

В супермаркете большого ананаса не было, и в круглосуточном киоске тоже не оказалось.

– Не сезон, – объяснил продавец. – Возьмите манго!

– Да что ж это такое! – возмутился Фокин. – Чего не попросишь, всему – не сезон! Только у манго всегда сезон. Давайте… пять штук, что ли…

Сунув пакет с манго под мышку, Севка поймал такси и поехал к Шурке Шубиной, на Туманную.

Дом поразил его роскошной парадной, широкими лестницами, высокими потолками и консьержкой.

– Вы к кому, молодой человек? – любезно осведомилась старушка с голубыми кудрями.

– К Шубе в триста пятнадцатую, – бросил на ходу Фокин, направляясь к лифту.

– К шубе, так к шубе, – кивнула старушка и что-то записала в блокнотике.

– «Вы к кому, молодой человек?» Ну, цирк! – хохотнул Севка. Он запутался в никелированных кнопках, и пока разбирался, как с помощью техники добраться до заветного семнадцатого этажа, зазвонил телефон.

– Манговый король слушает, – прижал Севка трубку плечом к уху, продолжая тыкать кнопки.

– Всеволод Генрихович, папа в беде, – отчеканил голос самозванки-секретарши Фокиной, которую Севка по забывчивости так и не сдал в психушку.

– Чей папа? – не понял Фокин.

– Ваш. У вас же есть папа?

– У меня есть папаня, но он в беде быть не может.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Все несчастья, которые могли с ним случиться, уже случились. Он овдовел, спился и большую часть времени проводит в могилах.

– Так вот, а теперь он в тюрьме.

– Вы… совсем сбрендили, как вас там… мисс Пицунда?

– Только что позвонил Василий Петрович Лаврухин и сказал, что ваш отец сидит в изоляторе временного содержания.

– За что?!

Севка вдруг вспомнил, что папаня не отвечал утром, не отвечал в обед, а вечером… Вечером телефон сообщил, что абонент недоступен.

Ладони вспотели, лоб покрылся испариной, а колени выдали такой тремор, что Севка чуть не рухнул как подкошенный.

– Василий Петрович пока не знает за что, но…

Сунув мобильник в карман, Фокин выскочил из лифта.

– Передайте это Шубиной из триста пятнадцатой, – сунул он на бегу пакет с манго консьержке.

Старушка с голубыми кудрями осуждающе покачала головой, но Фокин этого уже не увидел.

Мобильный Лаврухина не отвечал.

В полиции сказали, что Василий Петрович дома, дома жена сонно ответила, что Вася у мамы, а мама сообщила, что «Васька-засранец» опять дежурит.

– Бардак, – возмутился Севка, стоя на остановке. Но самое неприятное в этой ситуации было не бессовестно-неуловимое поведение Лаврухина, а то, что Севка напрочь забыл, где бросил свою машину. То ли возле НИИ, где снимал офис, то ли у дома Маргариты Петровны, где снимал комнату, то ли вообще на стоянке, – а если на стоянке, то на какой? Он пользовался тремя стоянками в зависимости от наличия там свободных мест. Не то чтобы у Севки с головой было плохо, просто изматывающие слежки последних дней за блудливыми супругами и супружницами слились воедино, в один безликий, вязкий комок времени, и где и когда он бросал машину, Севка, убей, не помнил.

Такси проносились мимо, все переполненные, и Севка бегом помчался в РОВД.

Телефон разрывался в кармане, звонила Шуба, но у Фокина не было ни сил, ни времени что-то ей объяснять.

Он ворвался в отделение, но ни взятки, ни уговоры, ни проклятия, ни угрозы не помогли ему добиться свидания с папаней и проникнуть в подвал, где находился ИВС.

– Я Фокин! – орал Фокин в лицо краснорылому капитану. – Меня весь город знает с самой наилучшей стороны!

– Фокин, Мокин, мне наплевать, – бубнил капитан. – Я сказал, не положено, значит – не положено.

Севка уже приготовился сделать отчаянный рывок в сторону подвала и хоть двумя словами успеть перекинуться с папаней, прежде чем ему скрутят руки и упекут на пятнадцать суток, но тут к будке дежурного подошел подполковник ростом под потолок и, отдав Севке честь, спросил:

– Вы Фокин?

– Я Фокин! – по инерции проорал Севка. – Меня весь город знает с самой наилучшей сторо…

– Он Фокин, – подтвердил краснорылый, – хотя я не проверял.

– Уважаемый Фокин, – подполковник взял Севку под руку и притянул к себе, – хоть это и идет вразрез со всеми правилами, я пропущу вас к отцу. Но только из уважения к Драме Ивановне!

– К кому? – не понял Севка.

– К вашей секретарше. Очень заслуженная женщина. Я с ее племянником на горных козлов с вертолета охотился. Она мне позвонила и попросила организовать своему шефу свидание с папой.

– Позвольте, но… – Севка развел руками не в силах понять, как эта чокнутая мисс Пицунда могла догадаться, где он и что ему надо. – Скажите, а за что папаню посадили?

– Вот у папани и спросите. Идите, идите, пока я не передумал, – подтолкнул Севку к лестнице подполковник. – У вас ровно четыре с половиной минуты! Я все уставы к черту нарушаю!

– Меня в городе знают с наилучшей стороны! – пробормотал Севка, бросившись вниз по лестнице.

Генрих Генрихович сидел за решеткой, как старый, измученный, грязный тигр.

У Севки на пару секунд замерло сердце, когда он увидел, как папаня сидит на краю нар, сцепив между колен натруженные, с въевшейся землей руки и бессмысленно смотрит в одну точку.

– Папаня! – ринулся Севка к решетке.

– Севун? – удивился папаня. – Ты тут как очутился?

– Почему ты не позвонил? – потряс Севка решетку. – Почему не сообщил, что с тобой случилось?!

– А чего зря звонить-то? – Пожав плечами, Фокин-старший подошел к Севке и через прутья наградил его щелчком по носу. – Ну, посадили и посадили. Не убили же. Кормят сносно, только вот беспорядки в Риме, заразы, отметить не дают.

– А отчего там беспорядки-то? – всхлипнул Севка, чувствуя, что слезы готовы брызнуть из глаз.

– Антиглобалисты бузят. Слушай, у тебя есть чем эту бузу сбрызнуть? – Папаня щелкнул себя по шее, и тоска в его глазах сменилась надеждой.

– Нет… – Севка пожалел, что не купил по дороге шкалик, но кто же знал, что мисс Пицунда окажется такой влиятельной и знаменитой личностью! Кто же знал, что ему дадут безнадзорно общаться с папаней целых четыре с половиной минуты!

– Прости, папаня, я совсем не подумал об этом.

– Ну… не подумал, так не подумал! – Папаня через решетку хлопнул Фокина по плечу. – Ты, Севун, с детства не любил думать. А ведь кобздец антиглобалистам придет, если их вовремя не сбрызнуть!

– Время! – рявкнул конвоир, заглянув в подвал.

Четыре с половиной минуты пролетели как один вздох.

Севка вцепился в решетку так, что побелели костяшки на пальцах.

– За что тебя посадили?

– За убийство.

– За какое?

– Да не знаю я! Говорят, их несколько было. Если честно, Севун, я ни хрена не могу понять на трезвую голову. Кто-то кого-то где-то замочил, а страдает, как всегда, Рим, мать его… А все потому, что подумали на меня! – Папаня подергал решетку, будто проверяя ее на прочность.

– Время! – снова заглянул в дверь конвоир. – Выметайтесь отсюда, а то в соседнюю камеру засажу.

В соседнюю камеру не хотелось, так как предстояло правдами и неправдами вытаскивать папаню из тюрьмы. Севка хлопнул Генриха по плечу и выскочил из подвала под пристальным взглядом конвоира.

– Севун, ты только из кожи вон не лезь! – крикнул папаня вслед. – Мне тут нормально! Хуже, чем на кладбище, но лучше, чем на том свете!

Фокин выбежал из РОВД и помчался…

Куда он помчался? Что можно узнать и сделать в два часа ночи?!

В кармане затрезвонил мобильный.

– Шуба, я не могу сейчас разговаривать, – резко ответил он на звонок.

– Всеволод Генрихович, вы можете приехать в офис? – бодро спросила его мисс Пицунда.

– Нет, не могу.

– Почему?

– Потому что сегодня на вахте дежурит Петька, а он ночью даже президента в здание не пропустит.

– Президента, может, и не пропустит, но насчет вас я договорилась. Приезжайте немедленно, нужно поговорить.

– С кем?

– С вами!

– Я предупреждал, что сдам вас в психушку?

– Вы приезжайте сначала в офис, а потом сдадите.

Пришлось подчиниться этой деловой самозванке. Пришлось выполнить ее – просьбу, приказ, пожелание? Фокин поехал в офис, где Петька, который не пропустил бы ночью и президента, безоговорочно распахнул перед Севкой заблокированный намертво турникет и даже улыбнулся ему – сдержанно, но приветливо.

Чудеса стали происходить в Севкиной жизни с появлением этой старухи.

Чудеса в решете.

Она сидела за своим столом в коридоре с прямой спиной и седым пучком на макушке, устремленным в космос. Черт ее дернул утыкать этот пучок спицами на японский манер. Вызови сейчас скорую психиатрическую – заберут без вопросов. Если, конечно, кто-нибудь из врачей не охотился с ее племянником на горных козлов с вертолета.

Севка молча прошел мимо Фокиной, открыл кабинет и, не включая свет, плюхнулся в кресло.

Хотелось курить, но сигарет не было.

В дверном проеме, на границе света и тьмы, появился костлявый силуэт мисс Пицунды. Спицы в пучке торчали крест-накрест, придавая силуэту вид старой арматуры. Зрелище было таким неприятным, что Севка зажмурился.

– Курить, конечно, надо бросать, но, по данным ВОЗ [3], человек, выкуривающий одну сигарету в день, считается некурящим, – сказала «арматура».

На стол шмякнулась пачка сигарет.

Севка открыл глаза и закурил. Курево было дамское, с содержанием никотина ноль четыре, не больше.

– Как вас зовут, простите… – Фокин выпустил дым через нос.

– Драма Ивановна.

– Ваши родители тоже были с приветом?

– Нет. Мама хотела назвать дочку Музой, но папа, пока шел в загс, забыл имя и случайно назвал меня Драмой.

– У вас все не как у людей.

– Это у людей все не так, как у меня. Мне, если честно, плевать, как меня зовут, поэтому я не поменяла имя.

– Если честно, мне тоже плевать. О чем вы хотели поговорить?

Драма включила свет, тоже закурила свою тонюсенькую сигаретку и уселась напротив Севки.

– Я хотела поговорить о вашем папане, о Генрихе Генриховиче Фокине. Вы же хотите знать, в чем его обвиняют?

– Хочу. Но не понимаю, при чем тут вы… Трагедия… Муза… Блин, Сцена…

– Зовите меня мисс Пицунда, мне это нравится. И запомните – я всегда и везде при чем, если дело касается моего шефа. Вы читаете прессу?

– Крайне редко. Мне не нравятся курсы валют и лживые прогнозы синоптиков.

Драма Ивановна сходила к своему столу, принесла кипу газет и бухнула ее перед Севкой.

– Если не читать о погоде и о валюте, то последние три недели все газеты забиты статьями о дачном маньяке.

– О ком?! – Севка схватил газеты, но ничего не понял в мелких, прыгающих из-за дрожащих рук строчках.

– В дачном поселке «Соколик», который граничит с Северным кладбищем, за последний месяц произошло восемь убийств.

– Восемь… – эхом повторил Севка, не веря, что вся эта кипа газет и многообещающее начало рассказа старухи со спицами в волосах имеют к нему отношение. – Восемь убийств? В «Соколике»?!

– Да. Убиты две двадцатилетние девушки, мужчина сорока пяти лет, бабушка-пенсионерка, дед-пчеловод, ученый физик-ядерщик, известный диджей Сержик и подданная Испании, которая приехала погостить к своим родственникам.

– Ни фига себе, наборчик, – поразился Севка. – Никакой логики в выборе жертв.

– И тем не менее все убийства объединены в серию. Следствие уверено, что их совершил один человек. Жертвы зарезаны очень острым ножом, по всей видимости, клинком. Разница только в том, что женщин убивали ударом в сердце, а мужчин – в шею.

– Но при чем здесь папаня…

– Дослушайте меня. Все убийства происходили ночью или под утро. Отчего-то дачники без всяких опасений открывали убийце дверь и даже впускали в дом. После расправы над хозяином из дома ничего не пропадало… кроме спиртного. Домашние вина, водка, спирт, преступник не брезговал даже одеколоном «Гвоздика», которым у садоводов принято отпугивать комаров.

– Понятно, – схватился за голову Севка. – И поэтому вцепились в первого попавшегося под руку алкаша.

Драма, или как там ее, пожала сухонькими плечами.

– Нужно во всем этом разобраться, – задумчиво сказала она.

– Нужно! – Севка вскочил и пробежался по кабинету, насколько по восьми квадратным метрам можно было пробежаться. – Нужно разбираться, иначе… – Он замер, не зная, выскакивать в смятении на балкон или нет.

– Иначе Генриху Генриховичу грозит пожизненное заключение, – закончила его мысль мисс Пицунда.

– О-о! – Севка свалился в кресло и в панике начал хвататься за телефоны, то за мобильный, то за городской. – О, черт!

– Вам нужно поспать.

– Поспать?! Вы говорите – поспать?! Лаврухин! Где гад Лаврухин?! Почему он не отвечает?! – Севка тыкал кнопки сразу на двух телефонах, но палец дрожал и не попадал в нужные цифры.

– Василий Петрович сейчас находится на встрече одноклассников. Наверное, в кафе громко играет музыка, и он не слышит звонков.

Севка тихонько завыл от бессилия и отчаяния, а мисс Пицунда куда-то сходила и принесла таблетку со стаканом воды.

– Выпейте это, – приказала она.

– Зачем?

– Чтобы дожить до утра и лучше соображать.

Лучше соображать Севке очень хотелось, а уж тем более он не был против дожить до утра.

Фокин проглотил таблетку, запив ее кипяченой водой.

– Посчитайте до двадцати, – склонилась над ним Драма Ивановна.

– Зачем?

– Чтобы заснуть.

– Вы ведьма, Драма Ивановна. Ведьма и дрянь. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… – Севка откинулся в кресле, закрыв глаза. Дожить до утра очень хотелось… – Откуда вы знаете, что Васька сейчас на встрече одноклассников? Вы ясновидящая? Арматура хренова… Шесть, семь, восемь, девять…

Сознание помутилось, сердце замедлило свой бешеный стук, спазм в горле прошел.

– Уже месяц во всех газетах дают объявление об этой встрече в кафе «Мангуста». Василий Петрович наверняка там, потому что вчера у него из кармана кителя торчали новые носки, я видела.

– Девять… Что дальше?

– Десять.

– Нет, что дальше? Ну, носки, ну и что? Мало ли для чего человек купил себе носки? При чем тут одноклассники? – Севка засыпал прямо в кресле. Истерически зазвонил мобильный, но он почему-то не смог до него дотянуться.

– Василий Петрович не тот человек, который без повода купит носки, – отрезала Драма Ивановна и бесцеремонно ответила на звонок: – Да! Всеволод спит. Нет, не со мной. Он выпил снотворное и спит один, в кресле. Хорошо, я передам. – Она нажала отбой и доложила засыпающему Фокину: – Какая-то Шуба настоятельно просит вам передать, что вы – козел винторогий, Всеволод Генрихович.

– Одиннадцать, двенадцать… Почему винторогий? – прошептал Севка. – Я увольняю вас, мисс… Пи… К черту, к дьяволу увольняю! У вас ноги кривые и старые…

Больше Севка не смог сказать ничего умного, хотя очень хотел.

Проснулся Фокин от того, что его орошали.

Как клумбу, как домашнюю пальму, как паршивый, тепличный огурец.

Севка открыл глаза и увидел Драму Ивановну, которая, закусив губу от усердия, брызгала ему в лицо водой из пульверизатора.

– Вы что?! – подскочил Севка. – Что вы себе позволяете?!

Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
219 000 книг 
и 35 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно