Пролог

В лесу, в нескольких вёрстах от села, стояла возле озера одинокая охотничья избушка. Говорили, что построил её когда-то богатый помещик, страстный охотник. Пожалуй, не врали, потому что местные мужики таких изб не рубили. Домик был как с картинки, с жилым чердаком и круглым окошком под крышей. На коньке сидела деревянная резная утка с распластанными крыльями, будто живая. Рядом с избой ветшал не то сарай, не то хлев с оторванной дверью. Кое-кто из сельских мужиков заверял, что это псарня, глядите, мол, нары в два яруса – для собак. Бабы ахали: «Батюшки! Кобелям хоромы строят! Нешто им конуры не хватает?»

Прежде у озера видели старого барина с ружьём, в сопровождении дворового мужика и собаки. Гремели выстрелы, подбитые утки тяжело шлёпались в воду. Собака, такая умница, подплывала и приносила подранков хозяину.

Окрест всегда родилось много земляники и грибов, особенно рыжиков. Сельская ребятня с туесками и глиняными кринками рассыпалась по лесу, обрывала ягоду, аукалась. Иные парнишки, наевшись до отвала земляники, бросали пустые туески и во все лопатки бежали к озеру, накупаться вволю и набрызгаться. Визг и шум тогда слышались даже в селе.

Диковинная избушка притягивала ребят. Внутрь они попасть не могли: на двери висел большой чёрный замок. Его пробовали открыть или сбить – не получалось. Детвора умирала от любопытства. По счастью, в окнах было вставлено настоящее стекло, должно быть дорогое, выписанное помещиком из Питера, прозрачное, как первый ледок. Через него удавалось разглядеть печку, крепкую лестницу с перильцами, ведущую на чердак, длинную скамью со столом и свечной огарок на подоконнике.

Уже не видела детвора хозяина, не слышала лая собак и стрельбы из ружья по уткам. Состарился барин, позабыл про охоту. А может быть, даже умер в городе, куда отправлялся с холодами.

Летом избушку заливало дождями, зимой заносило снегом по самую крышу, и никто до неё не мог добраться. Какой-то злодей позарился на деревянную утку, снял и унёс её. Так и развалился бы дом без заботливой хозяйской руки, но неожиданно поселилась в нём пришлая баба по имени Агафья.

Никто не знал, купила она у наследников избу или заняла её самовольно. Так и стали звать – заимка. Любопытствовать не осмеливались: уж больно неприветливой казалась Агафья. Зыркнет глазищами, и всякая охота спрашивать пропадала, жутко делалось от её недоброго взгляда.

В село она выбиралась изредка. Придёт в лавку, купит крупу, соль – и тут же уходит к себе на заимку. Языком с бабами не молола, и те сразу затихали, когда замечали Агафью. Чудная бабёнка! Ни платок, ни волосник не носит, появляется на людях с непокрытой головой. Знать, ведьма! А волосы богатые у неё, не волосы – конская грива. Подбородок вверх задерёт, по сторонам не смотрит, ни с кем первой не здоровается.

Бабёнки, завидев друг друга у реки с корзинами белья, останавливались и перемывали Агафье косточки.

– Плотник крылечко ей ладил, бает, масло скоромное она в пост ела. Образов в избе нет, крестным знамением себя не осеняет.

– Да и в церкву не ходит.

– Ой, бабоньки, что же будет? А ну как она мор на скотину нашлёт? То-то я вижу, моя Пеструха молока давать меньше стала.

– Не посмеет пакостить. А то ить красного петуха пустим.

Новая хозяйка обживала заимку. Наняла мужиков, и те переделали псарню в хлев, сгоношили курятник, прохудившуюся крышу покрыли соломой. Печник по-новому переложил дымящую печь.

Стали поговаривать, что Агафья хорошо на картах гадает, всё-всё рассказывает и о прожитом, и о том, чего ещё не случилось, однако обязательно произойдёт. Бабы ругали ведьму на все корки, уверяли, что она с нечистой силой на короткой ноге, а сами тайком бегали на заимку, когда прижимало, крестясь дорогой и раскаянно шепча: «Господи, прости меня, грешницу!»

Глава 1

Сорока кружила над избой, присаживалась то на печную трубу, то на гребень крыши. Спорхнула во двор и зацепилась лапками за перевёрнутый вверх дном глиняный горшок на частоколе.

– Вот проклятушшая, сызнова прилетела! – намахнулась мать перепачканными в навозе вилами и добавила с горечью: – Ну всё, Кланька, убыток нам будет.

Кланька поставила наземь ведро с пойлом для коровы и заинтересовалась:

– Отчего убыток, мамань?

– А оттого, примета есть. Сулит убытки, ежели сорока на дворе сядет. Пшла, пшла, говорю!

Маманя не успокоилась, пока не прогнала птицу, и после всё вздыхала: «Экая тварь! Принесла нелёгкая…» Кланька же сороку считала красивой. Ишь ты, форсунья, будто в белом запоне¹ с нагрудником щеголяет.

– Она красивая, мамань.

– Не-ет, дьявольская птица, – покачала головой мать, – старухи бают – ведьмы в сорок оборачиваются. Верхняя половина тулова у них птицей летает, а нижняя, с ногами, в подполе под корытом лежит.

Кланька недоверчиво улыбнулась. Обернуться ведьме сорокой – это куда ни шло, всякие чудеса на белом свете случаются, но, чтобы ноги с мягким местом под корытом прятались – неправда, бабкины сказки. Не может ведьма пополам разделиться и живой остаться.

Мать заметила кого-то на улице, охнула и пробормотала:

– Ну вот, накаркала, ведьма ташшится. Токо помяни…

По изъезженной телегами дороге шла простоволосая баба. Жёлтый шёлковый платок сбился на затылок и открывал голову с толстой чёрной косой. Это была Агафья.

Она приостановилась, увидев во дворе мать и Кланьку, поздоровалась и сказала:

– Продай мне кринку сметаны, хозяйка. Коза у меня котная, молока не даёт.

Говорила тётка Агафья так, будто оказывала услугу своей просьбой. Глядите, мол, снизошла я, так и быть, куплю у вас сметану. Кланька смотрела на неё со страхом и восхищением. Экая баба, ни перед кем головы не гнёт. Гордая, видать, и богатая.

Лицо у матери сделалось каменным, только губы подрагивали.

– Слазь-ка, дочка, в погреб, возьми кринку на полочке, там увидишь, – деревянно произнесла она.

Кланька стремглав убежала. Спустилась в погреб, где стояла могильная тишина и свисали с углов тенёта, схватила тяжёленькую кринку и быстро вернулась во двор.

– Вот, мамань, держи.

Агафья расплатилась, взялась за калитку и всё же не ушла, отчего-то медлила, выжидала. Скользнула взглядом по Кланьке.

– Подсобница мне в хозяйстве требуется, коза скоро окотится. За скотиной надо ходить, в доме прибирать и стряпать. Я платить буду, не поскуплюсь.

Маманя тем же деревянным голосом ответила, что никак не может подсоблять, работы и по дому, и во дворе, в поле выше головы.

Агафья усмехнулась и посмотрела на Кланьку:

– А я не тебя, я дочку твою в работницы зову.

– Что ты, что ты! – замахала руками мамка. – Нельзя ей, она замуж скоро выходит!

Кланька аж поперхнулась. «Замуж выходит»! Да кто же её сосватал? Неужто Гришка Балакирев?

Когда Агафья ушла, обычно нешумливая мать забранилась.

– Вот ведьма, бесстыдница! Выдумала тоже – работницу ей! Никак ворожить наладилась, раскосмаченная ходит. Ой, не зря сорока прилетала, жди беды! – заблажила она и напустилась на Кланьку: – А ты чего уставилась на страмоту, пошто глаза не отвела?

– Я не глядела… Мамань, а правда замуж? Кто посватал? Если Гришка Балакирев, то я согласная.

– Тебя никто спрашивать не станет, согласная ты али нет. Как родители решат, так и будет, – уже тише, успокаиваясь, проговорила мать. – Для отвода глаз я сказала, погуляй в девках годок.

Кланька разочарованно вздохнула.

– Мамань, а на кой ты Агафье сметану продала?

– А как не продашь? Обидишь ведьму, а она корову-удойницу сглазит. Хорошо, что на заимке тётка Агафья живёт, а не здесь. Они, ведьмы, на отшибе селятся.

– Отчего, мамань?

– Людей не любят, и мы их тоже. Свадьбу, скажем, играют, гостей полсела назовут. А ведьму приглашать нельзя: жениха с невестой испортит. И не позвать нельзя: обидится, дорогу коням закроет, с места не тронутся… Выдернет у коня из хвоста три волоска, окаянную молитву зашепчет, кинет на три стороны – и жеребцы шагу не сделают. Ну, ступай в избу, приданое шей. Дылда вымахала выше меня ростом. Четырнадцать годов, замуж скоро выдавать, а у ней ни столешника, ни утирки.

Кланька неохотно зашла в дом. Всё у неё есть: и простыни, и столешники, затейливым узором вышитые, и утиральники. Обманывает мамка, отваживает от тётки Агафьи, потому как боится.

Она в раздражении пнула кошку: «Изъязвило б тебя!» – и присела у оконца вышивать полотенце. Подбежала меньшая сестрёнка Марфуша, разложила на лавке тряпичных куколок, залопотала:

– Давай поиграем, Кланя. Ты возьми вот эту куколку в красном сарафане, а я возьму в жёлтом.

– Недосуг мне, – отмахнулась та, – утиральник вышиваю, неужто не видишь?

У Марфуши на одной половине лица расползлось багровое родимое пятно. Быть бы ей красавицей, если бы не эта отметина. С левой щеки смотреть – пригожая девчонка, гораздо милее своих старших сестёр: волосы льняные, мягкие – в мать, личико белое, точно у куклы с фарфоровой головой, Кланька такую видела на ярмарке. Ей-то и средней сестре Варе достались волосы отцовские, смоляные.

К четырём годам сестрёнка начала кое-чего соображать, пробовала мазать лицо разведённым мелом, которым мамка белила печку, спрашивала, почему у неё есть пятно, а у других нет.

Отец хмурился:

– Божья отметина, дочка. Боженька пометил тебя.

– А на что пометил?

– Богатой будешь и счастливой, – поспешно отвечала мамка, а сама украдкой вздыхала: – Такая пелесина, да ещё и у девки! Ладно бы у парня, парнишкам-то легше…

Она жалела и баловала младшую, до трёх лет кормила грудью. Старшим иной раз доставались подзатыльники под горячую руку, а Марфуше лишь грозили пальцем. Родители в ней души не чаяли, а Кланька смотрела на сестрёнку с брезгливостью, редко с ней играла; если мать просила присмотреть за малой, то сваливала это бремя на Варю:

– Я тебя нянькала, боле не хочу, теперь твой черёд.

***

Нашила бы Кланька приданого полнёхонький сундук, вышла бы замуж и нарожала детишек, жила бы как все бабы, если бы не мамкина глупая курица. Она не бродила спокойно по двору под приглядом петуха, как другие несушки, а всё время норовила удрать. Должно быть, мир по ту сторону забора казался ей интереснее. Однажды дурная птица выбралась на улицу и угодила под телегу. Распласталась на дороге, дёргала зобом и головой – издыхала.

Кланька опустилась на корточки и смотрела на агонию курицы, наблюдала, как кровь заливает белые перья, как мутнеют глаза. Сбегать бы за топориком и прекратить страдания несушки, но Кланька всё никак не могла оторваться. Ей нравилось смотреть на кровь и драки. Собаки сцеплялись, или наскакивали друг на друга петухи – она глаз не сводила с драчунов и была разочарована, если схватка быстро заканчивалась.

Кланька замерла возле истекающей кровью курицы, а когда опомнилась, то увидела рядом Агафью.

– Нравится глядеть? Тебе не жалко её? – спросила та низким, грудным голосом.

Кланька смутилась. Поднялась, отряхнула сарафан. Немотно рассматривала тёткину длинную юбку-понёву, нарядную рубаху и дутые стеклянные бусы в несколько витков. Толстая коса венчала голову. В руках Агафья держала порядочный узел с покупками, из лавки, верно, шла.

– Это же курица – не человек. Всё равно мамка на лапшу зарубит.

– Зарубить – одно, телегой переехать – другое.

– Сама виноватая, со двора ушла, – передёрнула плечами Кланька.

Агафья обласкала её взглядом.

– Знаешь, где я живу?

– Знаю, на заимке.

– Заходи когда-нито в гости, бубликами тебя угощу.

Сердце у Кланьки скакнуло. Чем же заслужила такая девка, как она, это приглашение? Нет ли здесь какого лукавства? И покачала головой:

– Мамка не позволяет.

– Дак ты ей не открывайся. Скажешь мамаше, что по грибы пойдёшь, а сама ко мне на заимку.

Кланька сомневалась, теребила косу с белой косоплёткой.

– Приходи, на картах тебе погадаю. Судьбу-то хочешь узнать?

Кто же из девок не хотел узнать судьбу?

– Хочу.

– Ино²прибегай.

Агафья зажала под мышкой узел, подобрала свободной рукой подол юбки и, обогнув грязь, пошла по улице.

Кланьку тянуло на заимку. Не носом стёкла протирать, а зайти в дом желанной гостьей, сесть с хозяйкой за стол, попить чаю с баранками. И судьбу девичью тоже страсть как узнать хотелось. Должно быть, у Агафьи по стенам связки змей висят, за хвостики верёвочкой прихваченные, лягушки сушёные, грибы-поганки и мухоморы всякие. Она, поди, зелье варит. На что ей Кланька понадобилась? Ничего в ней приметного нет. Вымахала только с версту коломенскую, как в пору девичью вошла, грудь соками налилась.

Не давали покоя Агафьины слова: «Заходи когда-нито в гости», и Кланька вздёрнула подбородок:

– А что, и зайду. Никто, небось, не прознает.

Вечером ей здорово влетело от матери. И за то, что проглядела курицу, и за то, что разговаривала при всём честном народе с ведьмой. Знать, кто-то из соседок увидел и не смолчал, доложил.

– О чём она тебя пытала?! – кричала мать. – Опять в подсобницы звала?

Кланька оробела.

– Она сказала, что курице надоть голову отрубить.

– И всё?

– И всё.

– Смотри же! – погрозила пальцем мать. – С ведьмой ни словечка боле. Как увидишь, что идёт по улице, – сворачивай в сторону. Ежели кликать будет, так скажи: маманя, дескать, не велит с тобой разговаривать.

Видно, чувствовала она, сердце ей нашёптывало, что от Агафьи надо дочек беречь. Кланька охотно пообещала бежать от ведьмы без оглядки, если встретит её хоть на улице, хоть в лесу, и попросила, осмелев:

– А по грибы позволишь в воскресенье пойти, мамань? Дедко Евсей кузовок подберёзовиков надысь принёс.

Мать по обыкновению поворчала, но в лес отпустила, потому что грибы – это не баловство, а хорошее подспорье. Она и солит их на зиму в бочонках, и сушит, и к обеду на стол полную сковородку жарева ставит.

– С подружками пойдёшь?

Нет бы Кланьке сказать, что да, мол, с подружками, а она, глупая, брякнула:

– Не люблю с подружками. Оне все мои грибы оберут.

– Удумала – одна! Так и заплутать недолго. Варю с собой возьми, вдвоём-то сподручнее.

Кланька согласилась: от тихой и глуповатой Вари отделаться будет просто, но, на беду, про сборы услышала Марфуша и подняла страшный рёв:

– И я хочу-у по грибы-ы! Мамань, и я хочу!

Мамка сперва отказала, даже прикрикнула, да слёзы младшенькой, по обыкновению, её сломили.

Кланька покраснела от досады. С двумя сёстрами никакой свободы, никакого простора, будут хвостом за ней ходить и помешают задумке. Она вскочила, бросила на пол приготовленное было лукошко. Характером-то Кланька тоже в батю уродилась, такая же запальчивая.

– Тогда я вовсе не пойду! Марфуша устанет, зачнёт хныкать, а я её на руках тащи?

– А вы далеко не ходите. Подберёзовики, небось, и в роще растут, а на увале земляники богато, – увещевала мать.

Кланька упёрлась. Подвыпивший отец, которому надоели рёв и споры, стукнул кулаком по столу.

– Сказано тебе: бери сестёр, иначе в работу упрягу, не погляжу, что воскресенье. Разбаловалась!

Кланька прикусила язык. Разъярится батя, хряснет вдругорядь кулаком, и не то что в лес – на улицу не отпустит. Ох, крут нравом!