Истинное призвание каждого состоит только в одном – прийти к самому себе. Кем бы он под конец ни стал, поэтом, безумцем или пророком, – это не его дело и в конечном счете не важно.

Герман Гессе. Демиан

Редактор Ирина Ивонина

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Мария Ведищева

© Ольга Медведева, 2023

© Мария Ведищева, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-6790-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Она бежала босиком. На серый, истоптанный снег Центрального бульвара ложились отпечатки маленьких ступней и капли крови. Фонари хлестали желтыми лучами по тонкой шее и измученному лицу. Ветер трепал волосы, раздувал длинное платье, норовил сорвать его с худенького тела, будто всегда мечтал носить шелка и случай наконец подвернулся.

Никто не понял, откуда она взялась. Не иначе как выпрыгнула из стены ближайшего здания или упала с неба. Увидев ее, прохожие вздрагивали, в недоумении провожали взглядами удаляющуюся фигурку. Не сговариваясь, они поднимали выше отороченные мехом воротники, натягивали глубже капюшоны. Дрожь пробирала от мысли, что кому-то вздумалось дурачиться в такой холод. Один даже заявил об этом вслух, но другой сделал предположение вернее: стряслась беда. Совсем неподалеку.

В тот же миг пугливые благоразумно решили не вмешиваться, любопытным наоборот захотелось узнать, в чем же дело. Мальчик с тяжелым ранцем на плечах первым бросился вдогонку.

Женщина едва ли сознавала, сколько внимания привлекает, не отвечала на удивленные восклицания, двигалась неловко, сбиваясь с ритма и поскальзываясь на льду.

Ей крикнули:

– Ты осторожнее, убьешься ведь!

Услышала, остановилась и согнулась, уперлась ладонями в колени, пытаясь перевести дыхание. Мимо пролетел автомобиль, за ним – следующий. Светофор на пешеходном переходе горел красным.

Кто-то спросил:

– Помощь нужна?

Тряхнув головой, она откашлялась и распрямилась. Слабая улыбка появилась на замерзших губах и удивила собравшихся посильнее слов.

– Да, я должна успеть к нему… в последний раз…

Стали отговаривать:

– С ума сошла? Простудишься в лучшем случае. А обморожение вообще не шутка!

Взмахнув руками, она кинулась наперерез машинам и только чудом не попала под колеса. Остальные дождались зеленого сигнала, вышли на широкую проезжую часть.

– Этот поступок романтичнее, чем в кино, хоть и бесполезен, знаете ли, – рассуждал во весь голос закутанный в пальто весельчак.

– Неправда, – с жаром возразили ему, – это прекрасно, а у вас сердца нет!

– Что происходит? – поинтересовались встречные.

– Любовь, банальная любовь тут происходит! Расходитесь, мешаете проехать транспорту…

Парнишка с ранцем не узнал, чем закончился спор, помчался вперед. К тому времени босая вымоталась, зацепилась одной утратившей чувствительность стопой за другую, рухнула ничком. Очередные доброжелатели поспешили к ней, но, заметив странный для зимы наряд, трогать не посмели. Отовсюду стекались зеваки; они таращились, ахали, но не догадались согреть ту, что лежала на тротуаре.

Продрогшая, со свежей ссадиной на подбородке, она неуклюже встала на колени, зачерпнула снега, хорошенько потерла им глаза, а затем обернулась. Под ее безумным взглядом люди отступили на шаг. Многие запомнили искривившийся в ужасе рот и хрипловатый стон:

– О-о, только не сейчас! Пожалуйста, не надо!

Толпа зашевелилась, посыпались предложения:

– Давайте позвоним в полицию, на женщину напали, очевидно же.

– Вызовем скорую, врач лишним не бывает…

У каждого в душе рос страх, а взоры приковали к себе грязные, израненные ноги.

Шатаясь от усталости и холода, неизвестная поднялась, прижала ладони к лицу и поплелась дальше. Внезапно в воздухе образовалась дымка. С каждой секундой видимость ухудшалась, но, сощурившись, еще можно было разглядеть тонкий силуэт. Беглянка снова прибавила скорость, но теперь ее мотало из стороны в сторону, будто ослепшую. Вдруг ее схватили, повалили наземь. Густое марево накрыло бульвар, а через мгновение почти рассеялось. Лишь там, где упала женщина, туман стоял плотной стеной. В привычный городской гул ворвался душераздирающий вопль.

Точно зачарованные, десятки свидетелей нырнули в белое облако, окружили место происшествия. Человек в первом ряду пожирал глазами того, кто находился рядом с бездыханным телом. Но едва вдалеке завыли сирены, он очнулся, схватил за шиворот мальчишку с ранцем и вытащил того за пределы круга. Вернувшись, человек рявкнул:

– Уберите отсюда детей! Здесь опасно! Это Туманный!

Часть первая.
Сомнение

Глава первая

Раньше мне нравилось представлять себе огромный, залитый светом зал с длинными рядами кресел. Для удобства они были расставлены группами, словно в театральном партере, точно так же обиты красным бархатом и плавно изгибались в спинках. Но их занимали не зрители, готовые внимать высокому искусству, а те, кто любит записывать сны. Люди по очереди заходили в мой зал, неторопливо рассаживались, а когда свободные места заканчивались, я поднималась на сцену и задавала главный вопрос: зачем мы это делаем? Все, конечно, тут же отвечали мне, и у каждого находился особый повод, убедительное оправдание бесполезной в общем-то привычке; они спорили между собой, пытаясь выяснить, кто лучше понимает ее смысл, в чем-то даже соглашались, а встретив полного единомышленника, горячо обнимали его, родного теперь человека. Я твердо верила, что жизнь потеряет добрую часть очарования, если из нее исчезнут сны и сама память о них, поэтому по вечерам клала на тумбочку около кровати раскрытый блокнот. Раз в несколько месяцев его страницы расцветали четкими, подробными образами, но в большинстве случаев жестокое утро забирало все ценное, оставляя мне скупые обрывки фраз, не связанные между собой детали событий да отголоски идей, невесомо затаившихся на краю сознания.

Помню, в день, когда начались видения, я сидела в постели, снова и снова перечитывая последнюю запись в блокноте. «Уходи отсюда, не трогай меня!» – визжали слова, нацарапанные остро заточенным карандашом пару минут назад, а в ушах неприятно звенело. И откуда взялся этот звон, если я не кричала? Вздохнув, я рухнула обратно на подушку и крепко задумалась. Кажется, то существо снилось мне прежде, но не настолько ярко: в памяти засели очертания высокой фигуры и ощущение ужаса от пронзительного взгляда. Я даже не понимала, мужчина передо мной или женщина, человек или зверь, но существо смотрело мне прямо в глаза, а я стояла съежившись – маленькая, слабая, беззащитная – и почти сразу перестала сопротивляться, просто сдалась. Все равно вокруг нас стеклянные стены без дверей: от него мне не сбежать и ничего не утаить.

Сегодняшний сон чем-то напоминал старую легенду о тех, кого в прошлом называли Живущими в тумане. Впервые я услышала о них, едва мне исполнилось шесть. В тот год родители занимались важным исследованием, часто задерживались на работе допоздна и просили знакомых присмотреть за мной. Кто-то соглашался охотно, и тогда мы весело играли, пели песни, смотрели мультфильмы; кто-то считал достаточным разогреть ужин и вовремя отправить ребенка в постель. Больше всего мне нравилось проводить вечера с нашей соседкой. У нее были добрые ясные глаза и седые волосы, уложенные в пышную прическу. Жаль, ее имя вылетело из головы. Та женщина знала уйму интересных историй, а однажды поведала страшную тайну. «Запомни, милая, – сказала она, – порой можно встретить человека, который способен сделать чуть больше, чем остальные. Ты учти, речь сейчас идет не о простых талантах, их-то природа раздает щедро, бери да пользуйся, коли сумеешь. Нет, детка, тут штука посложнее: среди нас живут люди сродни волшебникам из твоих книжек. Они предсказывают будущее, мысленно передают сообщения через тысячи километров и делают еще многое-многое другое! Конечно, верят им далеко не все, над ними даже насмехаются, называют обманщиками или безумцами, но я видела их возможности своими глазами, ближе, чем тебя сейчас!»

Это взволновало меня. Стоило родителям вернуться домой, я бросилась к ним с расспросами, но они, сердито глянув на соседку, ответили, что им ничего не известно, а подобные разговоры – обычные суеверия и глупости, и обсуждать их – значит тратить жизнь попусту. Пару дней спустя мама объявила радостную новость: исследование окончено и теперь она будет возвращаться домой вовремя. Еще меня настоятельно попросили не беспокоить никого своими россказнями об особенных людях. Соседку с тех пор я изредка встречала на улице, она держалась подчеркнуто холодно: вежливо кивала в ответ на приветствие и проходила мимо. Лишь раз она задержалась на несколько секунд, упрекнула меня за болтливость и шепнула, что Живущие в тумане, благодаря своим способностям, могут оставаться неузнанными до тех пор, пока сами не захотят раскрыть себя. Больше женщина не сказала мне ни единого слова, а через три месяца скончалась от пневмонии. В ее дом тут же въехали дальние родственники, довольно неприятная супружеская пара; они жили замкнуто и почти не выходили на улицу, предпочитая общество друг друга. Время от времени разлетались слухи о странных событиях, происходивших в окрестностях. Наверное, те истории были откровенными выдумками, но я верила в них и связывала с теми, кого так желала найти. Я представляла Живущих в тумане настоящими героями – с благородными лицами в красивых, развевающихся одеждах, мечтала когда-нибудь познакомиться с ними, а еще лучше – стать одной из них. Теперь-то смешно вспоминать об этом, но детство, проведенное в Калмси, маленьком городке на краю леса, где главное развлечение мужчин – охота на птиц, а удел женщин – ожидание счастья, немало поспособствовало буйству фантазии. Уж очень колоритно выглядела местная природа.

Все изменила реальность, которая рано или поздно вмешивается в беззаботную жизнь, вычеркивая из нее волшебство. Мама с папой хотели дать мне лучшее образование, поэтому выбрали престижную школу в часе езды от дома. Там преподавали отличные учителя, но нагрузка была слишком высокой, и в восемь лет я тяжело заболела. «Нервный срыв, – пожимая плечами, говорили родители в ответ на расспросы знакомых. – Она у нас оказалась такой слабенькой, даже удивительно». Тот год запомнился мне плохо, следующий – еще хуже, но именно тогда сны и грезы перестали иметь значение, потускнели, смазались, и я надолго забросила свой блокнот. Наивная красота детства ушла безвозвратно, а вместе с ней пришлось распрощаться с мечтами об избранности, о будущем, полном приключений и невероятных свершений. Потом я выросла, и, хоть снова записывала сны, в двадцать восемь лет мне было очевидно: Марта Кержес – самый обыкновенный человек.

Я закрыла глаза, устроилась поудобнее и снова попыталась восстановить подробности ночного кошмара, но ничего не шло на ум. Хорошо хоть основную идею удалось ухватить, вдруг получится как-нибудь использовать ее. Лучи солнца пробрались в щель между плохо задернутыми шторами и упали мне на лицо, заставив поморщиться. Ненавижу рано просыпаться. Меня ждут сегодня в ресторане к восьми часам вечера, а впереди целый день. Можно еще немного поспать, а потом вдоволь нагуляться, пообедать в каком-нибудь уютном кафе на другом конце города, вернуться к себе и закончить статью для газеты. Или лучше поработать сегодня подольше? Задремать не вышло, я опять зевнула, потянулась и решительно спустила ноги с кровати: пора вставать.

Утро всегда начиналось с большой чашки кофе на завтрак. Возясь на кухне, я взглянула на календарь и тут же обвела красным фломастером дату в кружок: ровно семь лет назад Лардберг стал моим домом. Я закончила университет, устроилась работать в газету «Мнение» и искала недорогое жилье поближе к редакции. Мне понравилось несколько вариантов, но решающим аргументом в пользу квартиры на четвертом этаже дома номер двенадцать по Подвижной улице оказался вид из окна: двор с небольшим садом. Сейчас-то сад был заброшен и успел зарасти сорной травой, пожухлой и безвольно распростертой на земле, но раньше там цвели чудесные цветы, укрытые мазками тени от деревьев, а чьи-то руки ухаживали за ними, оберегали от непогоды и любителей бесплатных букетов. В городе частенько обрывали клумбы, разбитые на самом виду, но наш сад никогда не трогали, а теперь он лежал внизу – забытый, ненужный клочок земли, пятно живой природы среди засилья кирпичных стен. Я распахнула настежь окно и залюбовалась тонкими липами, заслушалась шелестом их желтых листьев на ветру. Стояло мое любимое время года – золотая осень, самая романтичная и вдохновляющая пора для писателей, художников, музыкантов и всех тех, в ком есть хотя бы капля творчества.

Такие дни придавали сил и уверенности, ведь именно в середине прошлой осени я закончила свой главный труд – психологический роман о трех поколениях одной семьи, в которой все, даже самые младшие, портили друг другу жизнь с улыбкой на губах, привычно повторяя фразу утешения, фамильный девиз, скрепляющий людей надежнее любви: «Я рядом, я желаю тебе блага». У читателей книга имела успех, а пара известных критиков окрестили меня литературным открытием и молодым дарованием. Это приятно щекотало самолюбие, однако без отрицательных отзывов тоже не обошлось, и в некоторых из них со мной расправились сурово, обозвав роман ужасающе бесчеловечным, а вместе с ним заклеймив позором и автора. Суматоха продлилась недолго, и сейчас я тщетно пыталась найти тему для новой книги, а пока искала – работала на газету, публикуясь под псевдонимом. Свое настоящее имя я оставила литературе, самонадеянно мечтая стать знаменитой. Но как же часто, сидя в тишине маленькой квартиры, я предавалась унынию и думала, что все самое лучшее я уже создала и тот единственный роман – предел моих возможностей! Я ненавидела себя за эти мысли и знала: стоит окончательно им поддаться, они тут же пустят в голове ядовитые корешки, стремительно разрастутся, а любая дальнейшая деятельность будет отравлена ощущением собственной никчемности. Но чем больше я мучила себя, стараясь написать хоть что-то действительно стоящее, тем хуже получалось: смысл ускользал, размазываясь по банальному сюжету, и тонул в пустой болтовне героев. Я проводила вечера, просматривая критические обзоры на чужие произведения, и очень скоро даже разгромные рецензии начали вызывать во мне тянущее чувство зависти, поскольку неудачливый автор все равно считался талантливее меня: он-то закончил свою книгу, а я, по-хорошему, не начала.

Кофе сварился, покрывшись нежной коричневой пенкой; я аккуратно перелила его в чашку, вышла в гостиную и, подойдя к библиотеке, – большому дубовому шкафу, доставшемуся мне от предыдущих жильцов, – совершила ежедневный ритуал: медленно провела пальцем по рядам книг, упрашивая авторов поделиться со мной мастерством сочинять шедевры. Они никогда не отзывались сразу – мои любимые, гениальные, давно умершие люди, – а давали подсказки на страницах томов, испещренных словами. Стоило открыть один, и я забывала о времени, пробегая глазами по знакомым абзацам, находя в них новые оттенки, отмечая наиболее удачные речевые обороты и неизменно поражаясь силе искусства рассказывать истории. Я им недостаточно владела и от этого часто злилась, расстраивалась, но в душе лелеяла надежду, что со временем и у меня получится написать великий роман. Я не собиралась сдаваться, но пока в самом углу верхней полки скромно стояла единственная книга, на твердой красной обложке которой золотыми буквами было выбито мое имя и символичное заглавие: «Темнота». Именно в нее я погружалась каждый день все глубже и глубже, в бездонную темноту творческого кризиса и простого человеческого отчаяния.

– Ладно, хватит страдать, – сказала я вслух. – Беккер ждет статью к семи часам, а у тебя пока нет ничего, кроме набросков.

Рив Беккер – мой друг и начальник, главный редактор газеты «Мнение». Мы познакомились, когда я пришла на собеседование, держа в руках папку со своими публикациями в студенческом журнале и маленьком новостном издании города Калмси. Высокий, подтянутый, с постоянно взлохмаченными, чуть вьющимися темными волосами и внимательным взглядом зеленых глаз, Рив оказался старше меня всего на десять лет. Он успел хорошо зарекомендовать себя в профессиональном сообществе, но занял ответственную должность сравнительно недавно, поставив цель любой ценой сделать газету лучше. Он жестко и методично вносил изменения в работу редакции: безжалостно увольнял репортеров, халатно относящихся к обязанностям и не оправдывающих ожиданий, самостоятельно нанимал новых сотрудников и уделял особенное внимание их обучению, расширял тематику статей, искал новые формы подачи материала. Он убрал со страниц все рисунки, шаржи, карикатуры, оставив только строгие, но качественные фотографии и много текста. «В моей газете нет места для кривляний!» – сказал он, закрывая юмористический раздел, и «Мнение» превратилось в издание для серьезных людей. Но превыше имиджа, известности или заработка Рив заботился о правдивости и обоснованности публикаций. Все знали, что у него пунктик на эту тему и что он вытрясет всю душу из своих подчиненных, если будут сомнения в достоверности сведений. «Вы обращаетесь к людям напрямую, – внушал он нам на планерках, – ваши слова запоминают, обсуждают с соседями и пересказывают в очередях. Это накладывает на вас огромную ответственность! Каждый раз, прежде чем начать писать, подумайте, какую информацию вы хотите принести в этот мир!» Я думала, писала и хотела быть похожей на Беккера. Казалось, он не знает усталости, живет исключительно своим делом, частенько ночуя в редакции прямо за рабочим столом, но с ним газета без труда переросла формат простого источника новостей, вдвое увеличилась в объеме, стала самой читаемой в Лардберге и его окрестностях, а постепенно захватила и другие города. С каждым годом телевидение и новостные порталы в сети приобретали все большую популярность, но мы крепко держались на плаву. Я искренне считала, что только благодаря стараниям Рива Беккера и подобных ему трудоголиков печатная пресса продолжает интересовать людей, но в глубине души знала: немалая заслуга в нынешнем успехе газеты принадлежит мне.