Те, кому не дали возможности говорить, сделают всё, чтобы говорили о них.

— Манька, где ты, дурья твоя башка?! — барыня Вера Антиповна, сухая, скрюченная туберкулёзом позвоночника в «бараний рог», голосила, что есть мочи. После ночного сна жутко хотелось ей справить нужду, а её девка, как нарочно, издевалась снова — стояла за дверью и, зажав веснушчатой ладонью рот, задыхалась от смеха, ругательств очередных ожидая.

— Гадкая рыжуха! Вот задам я тебе трёпку! — на край высокой кованой кровати перевалившись, Вера Антиповна пыталась до костыля дотянуться, но девка предусмотрительно ещё с вечера подальше его отставила и теперь наблюдала в щель за комическим извиванием тела болезного на перинах.

— Ох, да куда ж вы, бабочка моя бескрылая?! — С трудом смех сдавливая, Манька вдруг ввалилась в комнату. — Веронька Антиповенька, ну прям только из кокона вылупились, и взлететь не терпится?!

Барыня шумно с облегчением выдохнула — наконец-то явилась дурында. Руки Манькины сильные ловко вернули её на середину постели, горшок ночной подставив быстренько.

«Бабочка бескрылая… Что за фентили в голове у этой заразы?»

Откуда Манька появилась в доме Веры Антиповны, никто точно и не знал, даже сама барыня. Седым августовским утром, в Ильин день, когда густые туманы ложатся на ещё не скошенные влажные поля, в усадьбе, у задней двери, той, что для людей и дел, появилась люлька. Не простая — резная, на полозьях, качалась туда-сюда, туда-сюда. В ней, в батистовых пелёнках, туго перетянутых свивальником, мирно спал младенец.

И грянул гром в тот день, и небо разверзлось.

«Бог послал, да пророк Илия!» — Вера Антиповна, месяц назад похоронившая сына единственного, убиенного без свидетелей средь бела дня, смиренно приняла девочку в дом.

В люльке обнаружился яблоневый ларец, на крышечке витиеватыми буквами вырезано «Мадонна». То ли имя её, то ли к Матери Божьей воззвание… И записочка рядом, буковками корявенькими, — открыть, мол, когда взрослой станет, и поклон в ноги барыне.

Любопытство терзало Веру Антиповну — ларец и так, и эдак вертела — очень уж заглянуть хотелось. Однако Илию-громовержца побоялась, перекрестила ларчик и засунула в застеклённый книжный шкап, где сыновьи книги хранились — теперь уж никому не нужные.

Дряхлая нянюшка, приставленная к младенцу, наречённому по-простому Манькой, всё твердила, что, ох, не к добру это дитё появилось. Вскоре она померла, а все остальные люди в доме к девочке привязались. Росла она рыжей, вертлявой и смышлёной — как только говорить научилась, всё какие-то придумки придумывала. Сказки уж очень любила. Порой даже сама Вера Антиповна ей на ночь рассказывала — про тридевятое царство, про Елену Премудрую. Манька слушала затаив дыхание, в комочек сжавшись, только глазёнками синющими, как поле васильковое — хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

А чуть подросла, сама начала сказки складывать, да всё какие-то страшенные — оборотни в них на людей бросались, в лес утаскивали и на деревьях развешивали. Барыня, как услышала, какие Манька-«три вершка» бредни мелет, так и вспомнились ей слова старой нянюшки — холодком по спине прошло. Тотчас велела девчонку с глаз долой, на двор, помогать по хозяйству.

— Матушка, научили бы Маньку читать да писать — девка она разумная, легко схватит! — ключница Груня, носатая дородная баба, своих детей не прижившая и крепко полюбившая Маньку, каждый день упрашивала барыню. — Пусть бы грамотной росла, так и в доме пользы поболее было.

— Мала ещё. Не поймёт. После, Груня, после… поглядим. — Вера Антиповна отнекивалась, отмахивалась — неприличным казалось ей дворовую девку грамоте учить.

А Манька тайком к шкапу застеклённому пробиралась и глазела васильками своими на книги, но трогать боялась. Груня говорила, что мёртвый барин из них может выскочить, если руками неграмотными в его книжки лазить.

Как-то по зиме Груню зашибла лошадь. С тех пор никто Манькиным образованием более не интересовался, и росла она как трава луговая — сочная да необузданная.

Сказки свои жуткие все придумывала, придумывала. Собирался народ вечерами в людской — тут Манька и давай страху на них нагонять, так что потом даже мужики боялись впотьмах ходить.

Когда минуло лет пятнадцать от того Ильина дня, как явилась Манька у двери усадьбы — барыня заболела. Ночной жар с ломотой в середине спины сильно мучили Веру Антиповну, до истерики доводили. Тогда распорядилась она Маньку снова в доме расположить — одеться-раздеться помогать, да сказки вечерами баять, чтоб отвлечь барыню от болей нестерпимых. Манька и рада была стараться. Обхаживала Веру Антиповну, спину ей мяла, и такие щипательные страшилки для неё придумывала, что больная про всю хворь забывала, только и успевала креститься ослабевшей рукой — свят-свят, свят-свят.

— Учиться б тебе, душенька… Смышлёная ты… — С придыханием говорила Маньке барыня, бывая в лёгком расположении духа, когда дряхлеющее тело на пару часов давало ей отдых от страданий.

— Как же я тебя отпущу? Кто ж мне скрасит вечера да ночи невыносимые? Грамотная, неграмотная — какая уже разница! Ты мне здесь как воздух нужна! — Кряхтя причитала она, как только болезнь снова вгрызалась в неё и рвала изнутри.

— Матушка, Вера Антиповна, при вас я буду, никуда не денусь! Ей-богу! Да ну её, эту грамоту! Я свои сказки вот здесь держу! — Манька осеняла себя крестным знамением и хлопала веснушчатой ладонью по лбу.

А когда барыня проваливалась в беспокойный краткий сон, то ходила Манька тайком к застеклённому шкапу и брала в руки книги. Гладила их страницы, разглядывала картинки, натруженным крепким пальцем водила по буквам, словно сама писала.

— Вот бы выучиться… И в книжицу сказки мои собрать… Чтоб люди забавлялись да Маньку рыжую добрым словом поминали! — шептала она на ухо экономке — бабе глупой, богобоязненной, и та рот разевала, глаза выкатывала — тьфу, мол, на тебя, безобразница, не для ученья ты народилася, а для услужения.

Так и прошло ещё одно лето — за ним другое, и за другим следующее.

«Бабочка бескрылая… Ох, уж точно сказанула, зараза…» — Вера Антиповна блаженно улыбалась наконец справив нужду после долгого ожидания.

— Манька, готова я, убирай горшок!

— Ага, матушка, сию минуточку! Давайте-ка. Покамест тут поставлю. На двор не выскочить — ливнюга хлыщет! Илия во всю силу старается! — Манька размашисто перекрестилась трижды, глядя в приоткрытое окно, и до самого пола поклонилась.

Вдруг грянул раскатистый гром — зычно, мощно, так что рамы задребезжали!

— Илия-громовержец пожаловал… Пришло время… Пришло… — чуть слышно, бледными узкими губами пролепетала Вера Антиповна, пытаясь осенить себя крестом, но слабая, как плеть, рука не поднималась.

— Чего это вы, барынька, побледнели-то так? Аж страшно глядеть!

— Иди, иди ко мне, рыжуха моя, присядь рядом… Пришло, видно, время… Выросла ты — во какая мордастая, здоровая… Слава тебе, Господи! Вырастила! Сдержала я слово, данное мною в такой самый день целых восемнадцать лет назад…