Пролог. Цвет крика

Лаборатория «Белый шум» пахла озоном и страхом.

Лукас знал этот запах лучше, чем любой другой. Страх имел цвет — тусклый, гнилостно-зелёный, как болотная вода. Он имел звук — низкое, вибрирующее гудение, от которого ныли зубы. И он имел вкус — металлический, с примесью ржавчины и чего-то сладковатого, похожего на разлагающееся мясо.

Лукасу было двенадцать лет. Он родился в этой лаборатории. Или, может быть, его создали в пробирке — он никогда не знал правды. Доктора говорили: «Ты уникален, Лукас. Ты — будущее». Но когда они смотрели на него, их ауры кричали: «Ты — монстр».

Сегодня ночью он впервые решил сбежать.

Не потому, что планировал. Не потому, что у него был надёжный план. А потому, что услышал кое-что, что заставило его кровь застыть в жилах.

Он лежал на своей койке в белой комнате без окон — единственном месте, где стены были покрыты толстым слоем свинца и графита, чтобы блокировать «эхо». Никто не знал, что Лукас научился проходить сквозь блокировку. Он просто сосредотачивался, и звуки пробивались сквозь изоляцию, как вода сквозь трещины в плотине. За десять лет он изучил лабораторию лучше, чем её создатели. Он знал, когда охранники меняются, когда доктор Элина пьёт свой успокоительный чай, когда главный генетик Восс приходит в ярость, и его аура превращается в чёрный, смоляной клубок, который обжигает сознание, даже на расстоянии.

Сегодня ночью Восс был в ярости. Не просто в ярости — в бешенстве.

Лукас услышал его за три коридора. Услышал сквозь стены, сквозь свинец, сквозь слой бетона и арматуры. Услышал, как Восс кричит на доктора Элину:

— ...если донор не подойдёт, мы потеряем всё! Девочка умирает уже второй раз! Мне нужен идеальный резонанс, Элина. Идеальный!

— У нас есть ещё один образец, — голос Элины дрожал, её аура была серой, как пепел. — Лукас...

— Лукас — это инструмент! — сказал Восс. — И завтра мы начнём подготовку к трансплантации нейронной матрицы. Я не спрашиваю его согласия. Он — расходный материал.

Лукас лежал неподвижно, чувствуя, как комната начинает вращаться. Трансплантация. Нейронная матрица. Он слышал эти слова раньше. Они означали, что его мозг вынут, отсканируют, превратят в цифровую копию, а потом вживят в тело мёртвой девочки — внучки Восса. Сара, кажется, так её звали. Она умерла пять лет назад от передозировки дара. Теперь её дедушка хотел воскресить её, используя Лукаса как деталь конструктора.

«Расходный материал».

Он закрыл глаза. В темноте своего сознания он увидел цвета. Миллионы цветов — эмоции всех людей в лаборатории. Охранники — тупая, коричневая злоба. Техники — бледно-жёлтая тревога. Доктор Элина — серый пепел вины. И где-то далеко, за пределами лаборатории, другие цвета. Голубые, золотые, красные. Жизнь. Свободные люди, которые не знают, что в подземном бункере под горой прячется мальчик, способный слышать их души.

Лукас сел на кровати. Одеяло было тонким, аскетичным. Он всегда спал в одежде — на случай, если придётся бежать. Этот случай настал.

Он встал. Подошёл к двери. Дверь была бронированной, с электромагнитным замком, который открывался только по отпечатку сетчатки. Но Лукас не нуждался в ключах. Он знал, что техник, который обслуживал замок, Стив, был влюблён в женщину из бухгалтерии — её аура светилась розовым, когда они встречались в столовой. И Лукас знал, что сегодня Стив получил от неё сообщение: «Приходи сегодня, муж в командировке». И Стив, дурак, не выдержал. Он ушёл на два часа раньше, оставив пульт управления на посту, а систему — в режиме техобслуживания.

Лукас прижал ладонь к двери. Сосредоточился. Он умел делать больше, чем просто слышать и видеть. Он умел резонировать. Если он концентрировался на эмоции достаточно долго, он мог её усилить. Или, наоборот, погасить. Сейчас ему нужно было погасить сигнал тревоги в мозгу охранника по ту сторону двери. Парня звали Марти. Ему было двадцать три. Он боялся темноты и тайно мечтал стать парикмахером. Его аура была грязно-оранжевой — обычное беспокойство новичка.

Лукас тихонько зашептал. Не слова — частоты. Звуки, которые не мог услышать обычный человек, но которые чувствовало подсознание. Он пел колыбельную страху Марти. Убаюкивал его. Усыплял.

Через три минуты раздался глухой стук — Марти сел на стул и провалился в сон.

Лукас выдохнул. Из носа потекла кровь — тёплая, липкая. Он вытер её рукавом толстовки. Это всегда была цена. Каждый раз, когда он использовал дар, его тело платило. Головная боль, кровотечение, судороги. Но сейчас было не до счёта.

Он нажал на дверь. Электромагнитный замок щёлкнул — Стив оставил систему в режиме обслуживания, и любой толчёр мог открыть дверь изнутри. Безответственный влюблённый идиот. Лукас был ему благодарен.

Коридор был длинным и белым, как кишечник гигантской змеи. Лукас пошёл налево — к вентиляционной шахте, которую он исследовал ментально сотни раз, хотя физически никогда там не был. Светодиодные лампы гудели на частоте, которая резала уши. Ауры людей за стенами пульсировали, как радужные вены.

Он миновал пост охраны. Марти спал, уронив голову на стол. Лукас прошёл мимо, неслышно ступая босыми ногами по линолеуму.

Поворот. Ещё один. Коридор для технического персонала. Здесь ауры были проще — люди выполняли рутинную работу, их эмоции были серыми и плоскими, как каменные плиты. Легко слиться с ними. Легко пройти незамеченным.

Вентиляционная шахта находилась в тупике, за стеллажом с чистящими средствами. Лукас отодвинул ящик с порошком, открутил четыре болта (пальцы дрожали, но он справился) и влез в отверстие. Оно было узким — для ребёнка. Для взрослого — нет. Взрослые, которые проектировали эту лабораторию, не думали, что дети будут сбегать через вентиляцию. Они вообще не думали о детях. Они думали об образцах.

Шахта пахла пылью и ржавчиной. Лукас полз на животе, отталкиваясь локтями. В темноте его дар работал лучше — он видел цвета эмоций людей этажом выше, этажом ниже. Техник в серверной скучал и листал порнографию на рабочем компьютере — его аура была влажно-розовой. Начальник смены пил кофе и злился на жену — фиолетовые вспышки. Доктор Элина сидела в своём кабинете и плакала — серая, бесконечная печаль, которая тянулась, как дым.

Лукас не жалел её. Она была добра к нему, но она никогда не пыталась его спасти. Только давала лишнюю порцию мороженого и говорила: «Ты справишься, Лукас». Справиться с чем? С тем, что его мозг вырежут и пересадят трупу? Спасибо, доктор.

Он полз дальше. Сорок метров. Пятьдесят. Кровь из носа не останавливалась, капала на ржавое железо, смешиваясь с пылью. Голова раскалывалась. Каждый звук — гул вентилятора, скрежет собственных локтей, далёкий разговор охранников — превращался в острые иглы.

Но он не мог остановиться.

Он знал, куда ведёт эта шахта. Наружу. К решётке, выходящей на склон горы, в пяти метрах от технического выхода. Там нет камер. Там нет охраны — только забор с колючей проволокой. Но забор не был подключён к датчикам движения, потому что гора считалась недоступной.

Ошибка. Ещё одна ошибка, которую Лукас запомнил из обрывков разговоров.

Он достиг решётки. Воздух стал свежее — не рециркулированный, с примесью хвои и влажной земли. Лукас упёрся ногами в стену шахты и изо всех сил пнул решётку. Раз. Два. Три. Болты поддались на четвёртый удар. Решётка вылетела наружу, громко звякнув о камни.

Лукас вывалился из шахты и упал лицом в мокрую траву.

Ночь была холодной. Небо — чёрным, без единой звезды. Где-то далеко выла сирена — или это просто ветер шумел в соснах? Лукас лежал, тяжело дыша, и впервые в жизни чувствовал... тишину.

Нет, не совсем тишину. Он всё ещё слышал эмоции. Но здесь, наверху, они были другими. Не стерильными, не лабораторными, не сжатыми бетонными стенами. Они были живыми. Где-то в долине спала семья — их ауры были тёплыми, золотистыми, пульсировали медленно, как сердцебиение. Где-то плакал ребёнок — синий цвет, размытый, как акварель. Где-то ссорились двое — красные вспышки, хаотичные, быстрые.

Мир был громким. Но это была хорошая громкость.

Лукас поднялся на ноги. Колени дрожали. За спиной, в лаборатории, уже, наверное, заметили его исчезновение. Скоро начнут искать. Он знал, что далеко не уйдёт — у него нет денег, нет документов, нет навыков выживания. Но у него есть дар. И есть одна вещь, которую он знал точно.

Когда он лежал в своей камере, слушая разговоры докторов, он однажды услышал имя. Два слова, которые произнёс старый охранник, пересказывая новости: «Коул Уинтер». Осуждённый шпион. Бывший хирург. Человек, которого подставила «Омега Бионикс». Его аура, даже в записи новостного сюжета (а Лукас мог слышать эмоции даже через экран, если очень старался), была... честной. Рваной, кровоточащей, полной ярости и боли, но без единой ноты лжи.

Лукас не знал, как найдёт этого человека. Не знал, захочет ли тот помочь. Но больше бежать было некуда.

Он сделал шаг. Второй. Третий. Холодный ветер трепал его волосы. Он шёл вниз по склону, туда, где вдали мерцали огни города.

Позади, из вентиляционной шахты, донёсся приглушённый крик:

— Оповещение! Объект сбежал! Всем постам — уровень красный!

Лукас не обернулся. Он только прибавил шаг, сжимая в кармане единственную вещь, которую успел схватить перед побегом, — старый медицинский жетон. Без имени. Без номера. Просто кусок металла, который он нашёл в мусорном баке лаборатории.

Подальше от «Белого шума». Поближе к человеку, который, возможно, станет его единственным шансом.

И, когда он уже почти скрылся в темноте, он услышал позади другой звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гул трансформатора. Этот звук он знал. Это была Надя Восс. Охотница. Её аура была не цвета — она была отсутствием цвета. Пустота. Чёрная дыра, которая засасывала всё вокруг.

Надя уже знала. Она уже вышла на след.

Лукас побежал. Не останавливаясь. Не оглядываясь.

Потому что в его голове пульсировала единственная мысль, холодная, как лёд:

«Коул Уинтер. Морристаун. Через шесть дней он выйдет из тюрьмы. Я должен быть там раньше, чем она».

Он бежал, спотыкаясь о корни, раздирая руки о камни, задыхаясь от боли в груди. И в этот момент — впервые за двенадцать лет — ему показалось, что цвета мира стали чуточку ярче.

Или это просто кровь заливала глаза? Он не знал. Он просто бежал.

Впереди была свобода. Сзади — смерть.

А где-то в камере «Стеклянной горы» спал мужчина, которому предстояло изменить всё.

Семь дней до встречи, майор Уинтер.

Семь дней.