Глава

Пролог

Бабушка всегда говорила: «Наша любовь пахнет ландышами». В детстве Вера думала, это комплимент. Потом выяснила: ландыши ядовиты. Каждый год в мае бабушка ставила букетик на подоконник, смотрела на белые колокольчики и улыбалась — той самой тяжёлой улыбкой, после которой хотелось спросить: «Кого ты похоронила, ба?»

Ответ Вера узнала поздно. Слишком поздно.

Ей было двадцать семь, когда часы в родительском доме пробили восемь раз, хотя стрелка застыла на двенадцати. Бабушка сидела в кресле, укрытая пледом, и перебирала старые фотографии. На каждой — женщина в чёрном. На каждой — мужчина, чьё лицо аккуратно зачёркнуто чернилами.

— Смотри, — бабушка ткнула сухим пальцем в одну из карточек. — Прабабка твоя, Агата. Отравила жениха. Тот полюбил другую. Считается, что это было нечестно.

— Бабуль, хватит, — отмахнулась Вера. — Двадцать первый век. Никто никого не травит.

— А вот её дочь, моя тётка, — бабушка не слушала, перекладывала фотографии, как карты в пасьянсе, — отравила мужа. Бил её. Тоже, знаешь, не подарок. А моя родная сестра, Циля, угостила любовника настойкой на вишнёвых косточках. Хотела, чтобы не уходил. Перестаралась.

Вера взяла бабушкину чашку с ромашкой, отпила глоток. Чай остыл и отдавал горечью.

— Ты к чему это?

— К тому, девочка, — бабушка подняла на неё глаза, выцветшие, но цепкие, как рыболовные крючки, — что любовь в нашей семье — это яд. И противоядие. Одно без другого не работает. Если полюбишь по-настоящему — будь готова хоронить.

Вера засмеялась. Тогда она ещё умела смеяться легко, не оглядываясь.

— А ты? Ты кого отравила?

Бабушка помолчала. Долго. Так, что в комнате стало слышно, как тикают часы — хотя они сломались ещё в девяносто первом.

— Я не успела, — сказала бабушка. — Он сам умер. От разрыва сердца. Представляешь? От любви. Ко мне.

И улыбнулась. Той самой улыбкой.

Вера тогда не придала значения. Она вообще не придавала значения странным бабушкиным сказкам. Потому что у неё был Даниил. Даниил, который пах корицей и типографской краской, который рисовал на салфетках её портреты, который умел шептать на ухо такие слова, от которых плавились кости.

Она собиралась сбежать с ним. Подальше от семейного особняка, от долгов, от навязчивой матери и от помолвки с человеком, которого даже не видела вживую. Человеком по фамилии Корсаков.

— Подготовьте документы, — сказал тот человек по телефону матери. Вера слышала этот разговор из коридора. Голос был ледяной, как наледь на проводах. — Свадьба через месяц.

Она тогда засмеялась снова. Идиот. Она уже занята. Она любит.

А через три дня мастерская Даниила сгорела.

Пожарные сказали — замыкание. Соседи говорили — газ. А Вера смотрела на обугленные стены, на рухнувшие перекрытия и на то, как чёрный пепел оседает на её белое платье — то самое, в котором она собиралась бежать на вокзал.

Она не плакала. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. И вспомнила бабушкины фотографии.

Вдова. Улыбка.

У неё не было настойки на вишнёвых косточках. Не было столетнего рецепта «Улыбки вдовы». Но был старый дом, полный пыльных книг, и был дневник прабабки Агаты, где на тридцать седьмой странице значилось:

«Возьми корень болиголова, цветы ландыша и три капли того, чего тебе жальче всего. Смешай в лунную ночь. Напои того, кто разбил твоё сердце. И не вздумай любить его в ответ — иначе противоядием станешь ты сама».

Вера перечитала эту запись семнадцать раз. Потом закрыла дневник и посмотрела в окно.

На подоконнике стояли ландыши. Бабушкины. Ядовитые.

— Здравствуй, жених, — сказала Вера в пустоту. — Я согласна.

За окном били часы. Восемь раз.

Хотя на самом деле была только полночь.

— Но не на свадьбу. На похороны.

Глава 1. Сорок дней

Вера проснулась от того, что в комнате пахло дымом.

Это был не пожар — просто сосед на этаже решил пожарить рыбу на сковородке, и запах просочился сквозь неплотно закрытую дверь. Но для Веры этот запах стал триггером. Она села на кровати, прижала колени к груди и замерла, ожидая, когда пройдет волна тошноты. Не прошло. Она так и сидела, раскачиваясь, пока шторы не начали светлеть от рассвета.

Четыре дня. Четыре дня с тех пор, как сгорела мастерская. Четыре дня, как она стоит на балконе в три часа ночи и смотрит на звёзды, которых в городе почти не видно. Четыре дня, как её телефон молчит. Не потому, что никто не звонит — звонят. Мать, сослуживцы, участковый. Но нужный человек никогда больше не позвонит. Даниил заблокирован навечно в её списке контактов, и его аватарка — улыбающийся, с лохматой чёлкой — будет стоять там до тех пор, пока Вера не решится удалить. Она не решится. Она вообще теперь ничего не могла решить. Даже встать с кровати.

Ванная комната встретила её зеркалом, полным трещин — ещё прошлогодний ремонт тянула, так и не дотянула. Сквозь трещины её лицо распадалось на три части: глаза, нос, рот. Три Веры, каждая сама по себе. Одна хотела умереть. Вторая — убить. Третья — просто лечь и никогда не открывать глаз.

Она умылась ледяной водой, хотя краны работали нормально. Просто холод помогал думать. Вода стекала по шее за воротник футболки, и это напоминало слёзы. Но Вера не плакала. Она перестала плакать вчера утром, когда поняла, что слёзы не приносят Даниила обратно. Слёзы только разъедают кожу и оставляют красные пятна.

Телефон завибрировал на тумбочке. Вера не хотела смотреть, но рука потянулась сама — как за никотином. Мать.

«Вера, сегодня в шесть у тебя встреча с Корсаковым. Не смей опаздывать. И оденься прилично, не в эти свои свитера»

Вера прочитала сообщение дважды. Потом перечитала ещё раз, вслушиваясь в слова, как будто они могли изменить смысл от повторения. Не изменили. Корсаков. Человек, которого мать прочит ей в мужья. Человек, чьё лицо Вера видела только на фотографиях в деловых журналах: острые скулы, холодные глаза, никакой улыбки. Человек, у которого хватило наглости согласиться на этот фарс, пока она, Вера, хоронила Даниила.

Хоронила. Она даже не смогла похоронить его по-человечески — тело не нашли. Кремация. Ирония судьбы: мастерская сгорела, Даниил сгорел, и пепел смешался с пеплом его картин. Она стояла у здания в тот день и думала: вот он, часть его, летит сейчас в воздухе, оседает на её волосах, на плечах. Никогда раньше она не была так близка к нему и одновременно так далеко.

— Я согласна, — сказала Вера вслух своему отражению в треснутом зеркале. — Но не на свадьбу.

Она набрала ответ матери: «Буду».

Одного слова. Целый мир рухнул.

Встреча была назначена в ресторане «Север», том самом, где подают перепелов в винном соусе и где официанты носят белые перчатки. Вера ненавидела это место. Даниил любил пиццу в итальянской забегаловке на Тверской, где на стенах висели постеры с Челентано и где можно было грызть пиццу руками, не боясь уронить вилку.

Она приехала за десять минут до назначенного времени. Намеренно. Чтобы не дать ему повода сказать: «Вы опоздали». Хотя какая разница? Такие люди, как Корсаков, всегда найдут, что сказать. Их голоса скользкие, как лёд, и такие же холодные.

Вера выбрала платье — чёрное, строгое, с высоким воротом. Мать сказала бы «прилично», но мать не знала, что под этим платьем на левом предплечье у Веры татуировка — птица, которую набил Даниил собственноручно, когда они оба были пьяны и счастливы. Никто не должен её увидеть.

В ресторане играла скрипка. Живая. В углу сидела пожилая пара, они держались за руки и не замечали никого вокруг. Вера задержала на них взгляд дольше, чем следовало. Она смотрела, как мужчина гладит большим пальцем тыльную сторону ладони жены, и внутри что-то оборвалось. Даниил делал так же. Он называл это «заземлением»: когда жизнь слишком быстрая, нужно замедлиться до касания.

— Вера Сереброва? — раздалось за спиной.

Она обернулась.

Алексей Корсаков оказался выше, чем на фото. И моложе. Ему было тридцать два, но выглядел он на все сорок — не из-за морщин, их почти не было, а из-за взгляда. Так смотрят люди, которые видели слишком много дерьма и научились не реагировать. Серые глаза, почти прозрачные, как вода в горном ручье. Волосы тёмные, но на свету отдавали сединой на висках — или ей просто показалось.

— Садитесь, — сказал он, не дожидаясь ответа, и сел сам.

Он не подал ей стул. Не улыбнулся. Не спросил, как дела. Просто сел напротив, положил на стол конверт из плотной бумаги и уставился на Веру так, будто сканировал. Она выдержала взгляд. Она научилась выдерживать взгляды ещё в детстве, когда отец ушел, и соседки смотрели на неё с жалостью.

— Вы знаете, зачем мы здесь? — спросил Алексей.

— Догадываюсь, — ответила Вера. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Моя мать должна вам деньги.

— Должна, — кивнул Алексей. — Точнее, должна моей компании. А моя компания сейчас проходит процедуру слияния, и мне нужно выглядеть семьянином. Так проще получать кредиты, так проще договариваться с партнёрами из консервативных стран. Вы — удобный вариант.

Вера моргнула. Она ожидала чего угодно: угроз, шантажа, даже намёков на романтику. Но чтобы вот так прямо — «удобный вариант»? Это было даже оскорбительнее, чем, если бы он пришёл с цветами.

— А если я откажусь? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Тогда ваша мать потеряет дом. Особняк вашей бабушки, тот самый, с часами, которые не ходят, пойдёт с молотка. Ваша бабушка окажется на улице. Вы этого хотите?

Он говорил спокойно, даже лениво, как будто обсуждал погоду. И это спокойствие бесило Веру больше всего. Она сжала край стола так, что побелели костяшки.

— Вы знаете, что недавно умер мой жених? — спросила она.

Алексей на секунду задержал взгляд. Лицо не дрогнуло.

— Читал в новостях. Пожар в мастерской. Сочувствую.

— Не похоже.

— Я плохо выражаю эмоции. Это не значит, что я их не испытываю.

Вера хотела засмеяться ему в лицо. Сочувствует. Человек, который заказал этот пожар (а она была почти уверена, что он), смеет говорить о сочувствии. Но она сдержалась. Сдержалась, потому что вспомнила бабушкин дневник. Корень болиголова. Цветы ландыша. Три капли того, чего жальче всего.

— Хорошо, — сказала Вера. — Я согласна.

Алексей приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его удивление.

— Так быстро? Я рассчитывал на неделю уговоров.

— Зачем тянуть? — Вера натянула на лицо маску покорности. — Вы правы. Моя семья должна. Дом дорог. Бабушка дороже. Я выйду за вас замуж. Но есть условия.

— Какие?

— Во-первых, мы не живём вместе до свадьбы. Во-вторых, я продолжаю работать. В-третьих, вы не вмешиваетесь в мои отношения с матерью. В-четвёртых, мы не притворяемся влюблёнными. Никаких поцелуев на публику, никаких держаний за руку. Деловой контракт и ничего больше.