В цветущем саду Марковых собрались соседи. Громко обсуждая важное событие, женщины, как обычно в таких случаях, помогали хозяйке готовить разнообразные простые блюда и расставлять тарелки на белой скатерти. А мужчины сидели на завалинке и курили папиросы. Спорили и плевались, когда спор заходил в тупик.

– Гришку в матросы возьмут, я так сказал! – стукнув кулаком по колену, Виктор, отец главного виновника торжества, высморкался себе под ноги. – Он у меня в такой физической подготовке, что по три дня может не спать.

– Да куда ему? – насмехался Иван, коренастый мужик в растянутых штанах и серой рубашке с коротким рукавом – любитель подначивать. – Такого дрища с корабля смоет!

– Кого смоет? Гришку? – Витька затаил обиду на друга, порочащего честь его сына. – Да если б ты знал, сколько в его руках силы! Он телегу с навозом враз перевернет! Да и тебя, хиляку, в бараний рог скрутит!

– Меня? – лицо задиристого Ивана вытянулось. – Твоему молокососу только восемнадцать стукнуло! Откуда там сила? Была сила, когда мать на горшок носила!

– Слушай, Иван. – Витька докурил и затоптал окурок. – У тебя хата бабами полна. Вот ты и бесишься. Настругал пятерых девчонок, а теперь сычом на меня смотришь. Меня твоя беда нисколечко не волнует. Не умеешь делать пацанов, пеняй на себя. А Гришка мой матросом будет. И точка.

– Да мои бабы твоему Гришке в уборке урожая фору дадут! Одной Полинки хватит, чтоб всю картоху на усадьбе выкопать! Да моя Полька не то, что выкопать, копну сена одна укладывает!

Полина, пятнадцатилетняя девица с русыми косичками по бокам, мирно сидела на качелях и вслушивалась в женские разговоры, жужжащие над столом, косилась на мать Гришки и улыбалась, когда та хвалила своего единственного сына.

– Вчера на рыбалку с ребятами ходил, принёс мне карасиков и говорит: мам, засуши рыбеху, потом мне в посылку ее положишь, сослуживцев угощу. Чтоб они знали, какая у меня мама умелица. Так вкусно рыбу сушит. А неделю назад я попросила его машинку швейную посмотреть. Не шьет, зараза, нитку рвет, а он мне: мам, пусть стоит и меня из армии дожидается. Мол, примета такая: все недоделки по возвращению исправит.

– Хорошего ты сына, Маша, воспитала, – Екатерина Ивановна заправила майонезом огурцы с помидорами и взялась нарезать зелень. – Мне б такого сына, а то вымахал под два метра, а помощи не дождешься.

– Ой, не преувеличивай, Ивановна, – пухлая Галина, многодетная мать, родившая пятерых девочек и значащаяся женой механизатора Ивана, вытирала сухим полотенцем тарелки, – зато твой Толик на баяне играет.

– Да так, что сердце заходится. – вступила в разговор Нина – воспитатель детского сада. – Слушаю его голос, а у самой душа болит. Точно таким же мой покойный Володенька вечерами песни распевал.

Нина загрустила, вспомнив своего мужа. Женщины подняли на нее глаза и заметили, что она сейчас расплачется.

– Ну-ну, Ниночка, – Ивановна положила подбородок на ее плечо, – сегодня праздник, а ты плакать надумала. Брось сырость разводить. Не порть Машке настроение. Маш, а ты налей нам по полтинничку, что мы, как при крепостном праве – не выпить, не закусить.

– Это можно, – одобрила Маша и отправилась в дом за водкой.

– Ой, Нина, я ж забыла подарок прихватить. Ой, стыд-то какой, – спохватилась Катя. – Ты тут доделай, ладно? А то мне домой сбегать надо. Неудобно получится. Сейчас за стол сядем, а я с пустыми руками приперлась.

– Беги, дорежу, – с грустью в голосе ответила Нина. Она не могла переключиться с мысли о муже на проводы сына Марии Пановой.

Поля, продолжая покачиваться на самодельных качелях, мечтала, как сегодня вечером, когда народ отпразднует и разойдется по домам, она позовет Гришку на прогулку и расскажет ему то, о чем до сих пор не смела рассказать. С Гришей она дружит с раннего детства, по-соседски. Если нужно помочь починить велосипед – рукастый парень тут как тут. Цепь смажет, колесо накачает, звонок поправит или сидение опустит. Он же и научил девчонку кататься на железном коне.

Надумывая себе, как она будет держать самого красивого парня под руку и вести по тихой дороге лунной ночью, Полина прислонила голову к толстому канату и заулыбалась. Очнулась она, когда к дому уже подтягивался шумный народ, поздравляя мать и отца Григория.

– А Гриша-то где? – председатель Серафим Петрович, как глава колхоза, собирался сказать первый тост. – Мы тут уже все в сборе, а будущего солдата до сих пор нет.

– Я здесь! – молодой человек открыл калитку и махнул рукой.

Гости обернулись. Гришка шел впереди, поглаживая кудрявую шевелюру, а за его спиной мелькала худощавая фигура. Люди узнали в ней Светку, дочку пастуха.

– Добро! – председатель встал и поднял стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью.

– Зачем он ее привел? – зашептались женщины, наклоняя головы друг к другу. – Ей здесь делать нечего.

Маша и Витя переглянулись. Они никак не ожидали увидеть здесь эту девушку. Чтобы не показаться грымзой, Маша встала и пригласила гостью сесть за стол. Но Гриша, взяв Свету за руку, остановился и, окинув пришедших счастливым взором, отрапортовал, как истинный солдат:

– Мама, папа и все присутствующие. У меня есть для вас новость, – взглянув на смущенную девицу, Гриша при всех чмокнул ее в щеку. – Это моя жена. Прошу любить и жаловать.

– Как жена? – Виктор медленно поднялся, поставив на стол кулаки. – Какая жена?

– Батюшки, вот новости-то… – ахнула Екатерина, прикрыв рот ладонью.

– Это что ж? Подженился и никому ничего не сказал? – расхохотался Иван, задрав голову к небу. – Во дает! Ха-ха-ха!

– Да замолчи, ты! – рявкнула на него жена, стукнув по плечу. – Не видишь, че делается?

– А че? – Иван сгорбился. – Сейчас она ему дитев народит, а там и карьера матроса прахом пойдет.

– Замолчи, – Галя искоса смотрела на рядом сидящую Машу.

Ее виноватая улыбка отражала душевную боль. Как посмел не сказать матери? Поставил перед фактом, и радуйтесь? Так, что ли?

У гостей глаза на лоб полезли. Это ж надо, а? Опозорил перед всем селом… Что ж теперь будет?

Насупившись, Виктор вышел из-за стола и медленно подошел к сыну. Взял его за плечо, сжал сильно и отвел к бане.

– Ты что натворил, сын? Как теперь людям в глаза смотреть? – пробормотал он, наклонившись к парню. – Как мне теперь с соседями здороваться? Ты ж наш род по миру пустишь.

– Бать, кончай басни сказывать, – Гриша сунул руки в карманы брюк. – Знаю я, как Светкину мамку подставили.

– Это она тебе наговорила? – Витя показал пальцем на Свету. – Да ты слушай ее больше. Что она, что ее мать…

– Не смей, слышишь? – Гриша вцепился в рукав рубашки отца.

– Что-о? – Виктор вытянулся в струну. – На отца руку поднимаешь?

– Бать, это моя жизнь, – засуетился парень, погладив грозного папку по руке. – Не лезь, бать. Люблю я ее.

– Вы когда расписаться-то успели? Неужто так не терпится? – оглядываясь назад, Витя ждал ухода незваной гостьи. Но она стояла на месте.

И чего стоит? Неужели не ясно, что ей здесь не рады?

– Еще не успели, – признался Гришка. – Думаем только.

– Ах, ду-умаете, – обрадовался отец. – Так зачем народ баламутить? А ну, пошли за стол.

Положив руку на плечо сына, Витя весело крикнул жене.

– Маш, усаживай гостей! А ты, Толик, заводи свою шарманку!

Сын Екатерины, высокий парень шестнадцати лет, поставил стул под раскидистой яблоней, на колени – баян и затянул народную песню.

Женщины сразу ее подхватили. Их звонкие голоса разливались по всему саду и растворялись за пределами соседних улиц. Люди, работая в своих огородах, слушали раскатистые, мелодичные отголоски и улыбались. У кого-то сегодня праздник.

– Серафим Петрович! – Витя подсел к председателю. – Извини. Сам понимаешь, если баб не занять песней, то они займутся скандалом.

– Понимаю, – серьёзный мужчина поправлял тугой ремень под увесистым животом.

– Ну, по маленькой? – подняв стопку с водкой, Виктор дождался, когда Серафим Петрович поднимет свою. – Вздрогнем, – чокнулся с ним и выпил.

Маша, сжимая тонкие губы, пронзающим взглядом пилила «невестку», сидящую рядом с ее сыном, и глубоко дышала.

– Маш, пой, – подтолкнула ее Катя. – Пой, когда еще сын на празднике побудет.

– Ой, моро-оз, моро-о-оз… – затянула Маша, не сводя глаз со Светы.

Та перешептывалась с Гришей и улыбалась. То прильнет носом к его плечу, то отпрянет и прикроет рот рукой. Хихикает.

– Злыдня, – бросив подпевать, Мария стиснула зубы.

– Маш, только не сейчас, слышишь? Не вздумай, Маш, – Катя зорко следила за своей соседкой. – Не порть праздник. Хватит и прошлого. А сейчас забудь и пой.

– Не до песен мне, – процедила сквозь зубы Маша. Ее нервы были на пределе. – Так бы и вцепилась в нее, оттаскала за космы и измазала навозом. Мне эта семейка поперек горла.

Ей не давала покоя старая история, которую помнят все жители села Сорокино. Тогда еще и Светланы с Гришкой в проекте не было, а сельские страсти уже вовсю будоражили местные окрестности.

Уставившись на веселую девицу, Маша сверлила ее глазами и вспоминала своих родителей.

– Из-за вас они погибли. Из-за вашего семейства я осталась одна, – шипела она, насупив брови.

Было это давно. В ту пору и солнце светило ярче, и пшеница была колосистее. Что ж, детство… Маленькая Маша улыбалась миру и не знала горя. Ее холили и лелеяли, берегли и души в ней не чаяли. Девочка росла в абсолютной любви и счастье.

– Манькоу! – бабушка испекла ржаных лепешек и звала внучку обедать. – Где ты, прыгальница?

Трёхлетняя Маша сидела на траве за домом и разглядывала божью коровку, медленно ползущую по свежему срубу. Какая интересная букашка. Спинка красная, а на ней черные точки. Ползет себе куда-то и не боится.

– Манька! – Ефросинья заглянула в огород. А вдруг внучка клубнику ест? Эх, нет ее там. – Иди сюда! Да где тебя носит-то?

Бабуля была доброй. Наверное, добрее ее на свете не было. Поругается немного и тут же улыбнется. Делала вид, будто строгая, но это у нее плохо получалось.

– Маня! – обойдя весь двор, бабушка вернулась к дому и всплеснула руками. – Вот ты где! А что ж не откликаешься? Зову, зову, а ты молчком. Манька, айда в хату. Поешь и спатюшки.

– Не хочу, – Маня сидела на корточках, осторожно трогая пальчиков притихшее насекомое.

– Кто у тебя там? А-а, коровка. Не беспокой ее, девонька. Надо отпустить. У нее тоже есть детки. Они ждут свою мамку.

Фрося подошла, подставила ребро ладони, и божья коровка как будто поняла, что надо взобраться на руку. Она шустро переползла на загорелую кожу и вновь замерла. Бабушка взяла внучку за руку, отвела на солнышко и вытянула руку вверх.

– Божья коровка, лети на небо. Принеси нам хлеба…

Повторив два раза детский стишок, женщина прижала к себе девочку.

– Только не горелого. – с грустью произнесла Маша.

Насекомое расправило крылышки и поднялось в воздух.

– Принесет? – спросила девочка.

– Принесет, – подтвердила Фрося.

Дедушки у Маши не было. Он погиб на войне. Молодая Фрося, получив похоронку, поклялась, что никогда в жизни не выйдет замуж, будет одна растить единственную дочь Веру и напоминать ей, кто был ее отец. Вера выросла, в семнадцать лет вышла замуж по большой любви за местного работягу Николая, который тоже полюбил ее, вернувшись из армии. А что, раньше Вера была обыкновенной девчонкой, а теперь девушка на выданье. Красивая, статная, зубы белые, обворожительная улыбка, хозяйственная, умеет шить и вязать, а как песни поет – заслушаешься. Вера, всю жизнь слушая материнские рассказы о вечной любви, верила, что и у нее сложится судьба таким образом – она с Николаем будет как одно целое.

Коля был настоящим мужем. Помогал по хозяйству, не ленился, умел и забор поставить, и крышу починить. Истинный хозяин дома. Соседи нахваливали молодую семью, а может и завидовали. Что не день, то от дома Ивановых слышен стук молотка или топора.

– Работает Коля, – Марфа Васильевна вешала белье на улице и вслушивалась в посторонние звуки, – молодец парень. Редко какая семья в один кувшин сливается. Повезло Фросе, такого зятя заимела. Будет Верка на всю жизнь счастливая.

Сглазили соседи чужое счастье. Так сглазили, что Маша в пятилетнем возрасте сиротой осталась, когда в село приехала семья, состоящая из трех человек: мать Анна, отец Митя и их дочь, шестнадцатилетняя Татьяна. Молоденькая девушка сразу бросилась в глаза местным жителям. Она разительно отличалась от их ребятишек, потому выглядела, как цыганка. Удивительно, родители русые со светлой кожей, а девчонка смуглая с черными волосами. Село мгновенно наполнилось слухами, будто девочку эту у бродячих цыган забрали. Ведь кроме нее у Анны и Мити детей не было. Поселились они в заброшенном домике за рекой. В селе появлялись редко, поэтому их прозвали отшельниками. Анна огородом занималась, хозяйство развела, а ее муж в лесу охотился, рыбу в реке ловил – тем и питались. Таня нигде не училась, не работала, друзей не завела, но каждый праздник в местный клуб бегала, чтобы посмотреть, как люди развлекаются. Вот там она и познакомилась с отцом Маши – Николаем. Он с первого взгляда ей приглянулся: высокий, красивый, нос с горбинкой, а походка-а-а – закачаешься. И черноглазая девица решила, быть этому мужчине ее мужем. Любыми путями, мыслимыми и немыслимыми.

Собираясь в клуб, Таня заплела косу, надела единственное выходное платье, завязала на голове косынку и босиком помчалась по тропинке к переправе.

– Опять она к сельским убежала, – Анна несла воду в сарай, когда Таня проскочила мимо нее.

– Пущай бежит. – Митя точил косу, стоя под крышей. – Ей одной скучно.

– А если ее обидят? – взволнованная жена, поставила ведро рядом с мужчиной. – Она ж у нас жизни еще не знает.

– Да кому понадобится к молодой девке пристать? Я слыхал, что в этом селе люди добрые. Драк здесь не бывает, живут дружно.

– Не скажи. В Пяткино тоже дружные были, а как слух прошел, что цыгане ночью коня украли, то весь люд ополчился. Коня не нашли, цыган прокляли.

– Не нагнетай. Не везде цыган не любят. И это… – Митя остановился. – Лучше никому не говорить, что у нас в роду есть цыганские корни, иначе…

– Ой, боязно мне, Митенька. А вдруг прознает кто? Танька-то у нас всю кровь предков собрала. На нее взглянешь, ну точно – цыганка.

– Пусть докажут. Все. Хватит воду в ступе толочь. Пора косить. – закинув косу на плечо, Митя отправился в поле.

Таня, переплыв через реку на плоту, который соорудил ее отец, чтобы было проще добираться до местного рынка, привязала веревку к колышку и поспешила через поле к клубу. Издалека слышны народные песни. Это местные девушки идут парами и поют. Ох, как красиво они поют, что каждая фраза за душу берет. Выскочив на дорогу, черноволосая красавица отдышалась, сняла косынку и набросила на плечи. И почему родители не захотели жить среди людей? Здесь ведь так весело! Выпрямив спину, Татьяна медленно зашагала за вереницей, плавно двигающейся в сторону клуба.

– Привет! – к приезжей подскочили две девчонки и радостно подхватили под руки. – А мы тебя давно приметили!

– Я Соня! – представилась светленькая девушка.

– А я Юля! – рыженькая подпрыгнула и встала перед Таней.

– А ты откуда?

– Я за речкой живу, – смущенная неожиданным приветствием, Таня слегка покраснела.

– Это мы знаем, – хором заговорили подруги, – а приехала откуда?

– Сонька! – подъехавший на велосипеде парень отвлек девиц. – Быстро домой! Батька сказал, что ты сегодня никуда не идешь!

– Ага, ври больше! – расхохоталась Соня. – Я за тебя твою работу делать не буду! Сегодня твоя очередь гряды поливать!

– Ну и дура! – ругнулся мальчишка, развернув велосипед. – Завтра сама корову в поле погонишь.

Уезжая, он услышал:

– И не подумаю!

И погрозил сестре кулаком.

– Вот ведь – братец мой, – жеманно повела плечами Соня, – ленивый, спасу нет. – и девушки двинулись дальше.

Тане было неинтересно слушать о каком-то брате. Она думала о парне, которого заприметила на прошлой неделе в кругу таких же молодых парней, весело смеющихся на крыльце клуба. Она шла и всматривалась в толпу, плывущую по шумной улице. Вот он! Вот, идет с какой-то девушкой. Таня узнала Николая со спины. Видела его всего один раз и все равно узнала.

– Значит, он предназначен мне судьбой, – шепнула она и выдернула руку из руки Юли.

– Ты чего? – опешила Юля.

– А кто это? – Таня выставила палец вперед.

– Где? – подруги уставились на спины.

– Да вон, – не унималась Таня.

– А-а, так это Колька. Наш, местный. Один из самых красивых, – томно вздохнула Юля.

– Самый красивый – это Сашка Новиков, – пробурчала Соня.

– А это кто? – Таня намекнула на рядом идущую девушку.

– Жена его. Вера. А еще у них есть дочка.

– Дочка? – расстроилась Таня.

– Да. А что? Женаты же.

И на Таню навалилась тоска.

– Женат, – звучало в ее ушах, как приговор. – Женат. Дочь. Жена…

На танцы идти расхотелось. Таня развернулась и побежала к реке.

– Чего это с ней? – оторопели подруги, обменявшись удивленными взглядами.