© Ольга Апреликова, текст, 2024

© Диана Бигаева, ил., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Предисловие

Я обращаюсь к тебе, дорогой читатель!

Хотя эта книга и написана в жанре фолк-хоррора или мистического фэнтези, она не совсем сказка. Даже совсем не сказка, скажу прямо.

Она про Урал, край сам по себе волшебный, где лучший реалист – Бажов.

Она в значительной мере про геологов, волшебников своей науки. И насколько это возможно для художественного произведения, совершенно точна и реалистична в отношении спелеологии, карстологии и геологии.

Но в то же время она про то, что наш мир по-северному многослоен, что мы обитаем в суровом мидгарде, под которым в недрах хельхейма спят чудовища, и сокровища, и древние боги манси. Однако над нами – асгард, где живет любовь, дарящая всем надежду на лучшее.

Она про людей, про чудовищ и ангелов внутри нас.

И про Урал.

Юрий Долотов, геолог и спелеолог, РСС

Глава 1
Цвет «Малахит»

1

Со Снегурочкой было что-то не так. С виду правильная, шубка-кокошник, и сама девчонка красивая, длинноногая, и познакомиться бы…

– А, это одноклассница теперь твоя, Богодай, из одиннадцатого «А», – директриса заметила, на кого он смотрит. – Елку репетируют, молодцы, – она глянула на маму: – После каникул жду документы, – керамическая улыбка была адресована и Муру тоже: – Если хочешь, иди в зал к ребятам, познакомишься.

– Спасибо, но нам к нотариусу еще, – мама все нервничала.

Что ей сказать, чтоб наконец успокоилась? По большому счету, Мур ведь на нее не злился.

Снегурочка выпорхнула из дверей актового зала и едва не влепилась в директрису:

– Ой, а нам бы еще один микрофон, а то…

Глаза зеленые, как весна. А, так вот в чем дело: узоры-то у нее на шубе тоже зеленые. И на кокошнике – зеленые. Цвет не для Снегурочек. Какая ж она, эта одноклассница Богодай… Взять эту зеленоглазую себе и ото всех спрятать.

Богодай вся сверкнула, как изумруд, и снова уставилась на директрису:

– Я у завуча спрошу, можно?

Директриса милостиво кивнула:

– Спроси. Найдут тебе микрофоны. Да, вот новенький в ваш класс, знакомьтесь, – и вновь обратила внимание на маму: – Давайте провожу вас. Вы же понимаете, ситуация нестандартная, и…

От Богодай пахло яблоками. Стоять бы, дышать ею и любоваться. Мур спросил:

– Как тебя зовут, Снегурочка?

– Какая Снегурочка, – засмеялась она. – Не узнал, что ли? Я – Хозяйка Медной горы! Каждый Новый год, с садика еще, всегда я – Хозяйка!

Что-то совсем из детства, зеленое и каменное, замелькало в голове. Но смутно.

– Я не в теме. В Петербурге на елках всё больше Снегурочки. Расскажешь завтра? Во сколько приходить?

– Откуда-откуда ты? – обомлела девчонка. – Ты что тут – к нам? Что, так бывает, что ли? Оттуда! Зачем?!

– Семейные обстоятельства, – не вываливать же на нее самосвал всех этих его сложностей. – Доучусь тут. С тобой. Слушай, я ляпнул, не подумав, – заторопился он. – Давай утаим, откуда я, а то чего объяснять всем.

– Слишком сложно, – нахмурилась девчонка. И тут же засмеялась: – Ладно, договорились, но, чур, мне ты правду расскажешь! Вот завтра приходи! И если что, ты теперь – мой парень, понял?

– Какая скорость, – восхитился он.

– А что, есть возражения? В Петербурге плачет чье-то верное сердце?

– Какие могут быть возражения под взглядом таких глаз!

– Цвет «малахит», – загадочно усмехнулась девчонка. – До завтра, да? Смотри ж, ты обещал!

Снаружи снега́, крыши, деревья стали синие, пахло тоже яблоками – разве зима может так пахнуть? Как Богодай совсем. Странная какая фамилия. Что, эта изумрудная одноклассница так и будет ему мерещиться? Хотя неудивительно, она ведь красивее всех девчонок, которых он видел. Пусть мерещится. Только она-то что в нем увидела? Он ведь обычный.

Снег. Сыпало сверху, мело по белым дорожкам. Какой же синий этот город! Весь день казалось, что они сошли с поезда по ошибке, что реальная жизнь осталась далеко за бесконечно громыхающим мостом над белой в синих торосах Камой, на том берегу – а тут что-то совсем другое, колдовское, как сам этот морозный город. Мимо прохромала странная, как из прошлого века, в черной, длинной до земли одежде, старуха – она зачем-то несла старую, в облезающей краске деревянную лыжу – одну. Может, тут в самом деле ведьмы водятся? Одно слово, Пермь. Древность.

– Ну что, родной, не передумал? – спросила мама. – Школа-то так себе. Только что близко ходить.

– Да какая теперь уже разница! – он оглянулся на композицию из прилепившихся друг к другу зданий, двухэтажного старинного и громадного советского. – Полгода всего учиться, и всё. Не волнуйся. По-моему, мы всё правильно сделали.

– Не уверена. Ну, твой дед, тебе и решать. Наследство.

– Хибарка под снос, – отмахнулся он. – Просто интересно стало. И… Да, я деда пожалел. Он так захотел, чтоб я остался, что сразу это смешное наследство и предложил. Ему одиноко.

– Добрый ты, Мурашка. А наследство не такое уж смешное. Не в хибарке дело, а в том, что под ней. Смотри, это ж практически центр, тут земля уже, поди, диких денег стоит.

– Так ты поэтому не против, чтоб я остался?

– И поэтому тоже. Я… Мне кажется, ты тут… Счастливее будешь. Я ж тоже вижу, как у Петра Петровича глаза светятся. Но… Сложный он человек, скрытный. Вот ты веришь, что он не может позвонить твоему отцу?

– Экспедиция же, – Мур пожал плечами.

– Зимой? – мама поежилась. – Даже тут стужа, а на Северном-то Урале… Все вышки связи перемерзли, что ли?

Мур и сам понимал, что зимой геологи не выезжают. Ищи там ископаемые под снегом и льдом, как олень ягель, ага, в мороз. Даже в самой Перми вон какая доисторическая холодина! В общем, отца в городе нет, документы не подписать, значит, никакой заграницы.

Ну и ладно. Мур и раньше нигде не бывал, кроме дачи. «Обойдетесь», – говорил отчим и улетал куда-нибудь «по работе», а они втроем и мама оставались на шести сотках кормить комаров и поливать редиску. Редиска была невкусная, едкая.

Отчиму с мамой, наверно, сложновато было растить их троих. Мама всегда была грустная, экономила денежки. Вот и сейчас смотрела на все вокруг без улыбки, вроде бы даже с испугом. Когда ждали автобус на остановке, она тихонько сказала:

– Не очень я деду верю. Скрывает он что-то. Может, и на меня в обиде, что тебя увезла. А тебе он потом ту правду, которая ему правдой кажется, раскроет, родному внуку, – она вздохнула. – Кто еще обижаться-то должен.

Подкатил красный автобус с нарисованным на боку медведем, а внутри – народ предновогодний, и кто-то елку на задней площадке везет. И опять эта черная ведьма с лыжей, стоит посреди автобуса, всем мешает. Во рту у нее что-то светится? Да нет, показалось. Окна заиндевели. Мама вдруг, как девчонка, подышала на стекло двери, долго смотрела в дырочку. Через пару остановок они сошли, и мама сказала:

– Ой, а Разгуляй-то сносят.

– Что сносят?

– А казалось, он будет всегда… Вот, райончик у дамбы, весь левый край у лога. Город триста лет назад отсюда начинался.

Мур узнал горстку белых крыш черных домиков, сбившихся на пятачке между современными громадинами и обрывом в лог. Тут живет дед.

– Домишки ветхие. Видишь, как новая застройка прет, город не узнать. Как Петра Петровича домик-то уцелел? Чудо, а то б не нашли никого. И что он не уехал отсюда за столько лет, не пойму. Ждал, наверно, когда эта земля под хибарками золотая станет, – мама все смотрела и смотрела по сторонам. – Все равно не жалею, что уехала. Надеюсь, тебя-то Урал не сожрет. Меня вон не успел, поперхнулся. И ты насовсем не оставайся. Смотри, в пять нотариат, пока еще можешь передумать, а потом – всё.

– Мам, не передумаю я. У вас там дело долгое, пока устроитесь, пока близнецов в школу, пока язык учить. Деньги не лишние, чтоб на меня еще тратить, на такого лося. Ну и тут интересно же, как в параллельном мире. Все другое. Странный город.

– Ты не представляешь насколько, – усмехнулась мама. Она тоже знала, что без него ей будет легче. Во всех смыслах. – Ладно, твоя жизнь, сам решай, что с ней делать. Большой уже. Может, так оно и к лучшему, себя узнаешь, повзрослеешь. Деньги буду присылать.

Она все нервничала. Как будто боялась этого города. А еще боялась, что Мур ее осудит. Потом он жалел, что не догадался в этот момент остановить ее и обнять. Он бы тоже на ее месте нервничал. Всю его жизнь она скрывала, что отец, оказывается, не умер. Зачем? Что, Мур бросил бы ее из-за какой-нибудь мелкой обиды и помчался к папочке? Что у них там стряслось? Может – он сам и стрясся? Мало ли. И дальше бы скрывала, и он бы принимал все как данность: есть отчим, а отца нет и нет, обычное дело, вон у половины одноклассников отцов днем с огнем не найдешь. Жизнь как жизнь.

Но осенью про отчима вдруг вспомнила китайская фирма, с которой он работал раньше, когда его предприятие проектировало горнопроходческое оборудование, и предложила крутую должность, и можно взять с собой семью – кто ж откажется. Мама занервничала. Потому что надо паковать чемоданы – а Мур неожиданно стал проблемой. Поскольку ему еще не исполнилось восемнадцати, требовалось разрешение на выезд от родного отца. И мама созналась: у нее не то что свидетельства о смерти нет, но и вообще отец живет своей жизнью на Урале и, видимо, за разрешением придется ехать туда на поиски, а то не дозвониться.

Вот и приехали. И хоть разрешения не добыть, поскольку отец в экспедиции, Мур чуял, что, похоже, приехали не зря – в каком-то еще более важном смысле. Здесь-то он не лишний. Здесь вон у него – родной дед, настоящий, и отец где-то, можно будет с ним потом как-нибудь встретиться.

Случится же когда-нибудь эта встреча. Все эти дни, сперва дома, когда решили ехать, а потом в поезде, провожая глазами черно-белые, будто простым карандашом нарисованные ландшафты за вагонными окнами, Мур жил как в безвоздушном пространстве: зачем ему отец? Считаться теперь с ним. Ладно он сам – пацан, который ничего не знал, но отец-то? Выходит, ему все равно, что есть сын, что нет?

Временами шел снег и окончательно стирал пространства за пределами поезда. В снежном стекле отражались стаканы с рыжим чаем, сверкали ложки и подстаканники с вензелем «РЖД» – мама все пила чай, хрустела горчичными железнодорожными сухариками, наверно, чтоб не нервничать.

И с мамой тоже было много непонятного. Почему она скрывала правду? Он так и не решился спросить. Боялся, что для мамы этот повод приехать за документами – что-то вроде мести отцу, мол, посмотри, я все смогла сама, сын взрослый, смотри-смотри, мерзавец, сколько ты упустил. А Мур сомневался, что понравился бы отцу. Тот – геолог-экспедиционник, такие ценят сыновей крутых, у которых руки откуда надо растут, а Мур ниже всех парней в классе и кем быть – до сих пор не знает. Мама хочет, чтоб он стал экономистом. Отчиму – плевать кем, главное, чтоб на шее не сидел.

В Китай-то захотелось, когда отчим влез на пьедестал с этим карьерным достижением и завел лекцию, как надо ценить возможности, которые он, специалист незаменимый, им всем теперь предоставляет. Наверно, Китай – идея крутая, другая жизнь и все такое, даже отчима можно бы потерпеть.

Но Урал – это тоже другая жизнь. И возможности. Самый край Европы, за горами – уже Азия. И город этот, на холмах, прорезанных логами, на берегу широченной реки, за которой синий океан тайги, правда странный. Как будто на голограмму современного многоэтажного города с бесшумными сверкающими трамваями и красными автобусами наложили другую – старинного городка с нарядными игрушечными особняками. Колдовство какое-то. Эти старинные домики среди теснин многоэтажек, заваленные снегом чуть ли не под самые крыши, со столбами белого дыма над трубами – серьезно, там печки топят! – казались декорациями к фильму про царскую Россию. У деда дом почти такой же, врос в грунт, как кусок уральской геологии, кирпичным первым этажом. А второй – из бревен, почерневших лет за двести-триста. Мур таких домов и не видел никогда. Наследство, ага. И двор еще, и… Неужели в домике этом правда можно пожить?

А дед-то добрый. Он обрадовался Муру. Может, ему не важно, какой Мур, тощий или мощный? Главное, что внук.

– Давай за дедом и к нотариусу скорей. Потом я в гостиницу, – сказала мама, не отрываясь от экрана телефона. – Ты со мной, или у деда уже останешься?

– Я хочу с ним поговорить.

– Ох, ну зачем тебе это все? Пожил бы до лета один, – опять завела мама волшебную сказку, которая с сегодняшнего дня уже не имела значения. А мама все в нее верила: – Подучил бы китайский, приехал к нам, поступил бы в университет, потом…

– Мам, не начинай опять. Я справлюсь. Сама подумай, на кой я вам там сейчас? Какой мне там университет без языка? Осмотрюсь тут, а там и лето, и день рождения. Никакого разрешения не надо будет, захочу – действительно к вам приеду. На каникулы.

– А может, и правда, тут поступить проще, а потом в Петербург переведешься. Господибожетымой, обидно. Я так старалась уехать, а ты…

– Мам, да ну что ты сразу? Что я тебе, деревяшка, чтоб меня гвоздями к одному городу приколачивать? Мир большой, городов много. Поживу, посмотрю. Тут вон как интересно.

– И девочки красивые.

– Девочки везде красивые.

– Эта малахитница – хитрая какая-то, мне показалось.

– Ну мам!

– И дед тоже чего-то хитрит. Может, пестерь передать хочет?

– Что передать?

– А, так, суеверия… Давай уедем, Мурашка? Ну, не поедешь с нами сразу, правда один поживешь до лета, все-таки подготовка, репетиторы…

– Мам, обещаю, что поступлю летом, не волнуйся. А вообще… Ну пойми. Я просто не хочу быть лишним. Я уж столько лет… терплю. А тут отчима нет, терпеть не надо будет! Можно просто жить. Тут я вроде не лишний, вон как дед обрадовался. Да, и разобраться надо. И вообще – мам, ты только посмотри, какое тут все… Даже мороз не злой, а зима – синяя. Как в волшебном мире. Другое.

– Другое, да. Ты поэт, Мурашка, – грустно сказала мама. – Хочется – оставайся. Я же счастья для тебя хочу. Но мне страшно. Раньше на глазах тебя держала и знала, что ты в безопасности, а теперь живи и бойся, как ты тут. Урал – опасный край, другой, люди другие. Не злые, да, но… Не знаю. Другие.

2

Гирлянду пришлось перепаивать, звук устанавливать, потом декорации таскать – да хоть сто декораций, этих фанерных щитов, хоть тысячу, раз об этом та самая одноклассница Богодай попросила.

Глаза у нее большие зеленые или неизвестно какие там под малахитом, но это и не важно. А еще она умная. Как слушала, как смотрела! Зовут ее смешно, «Долли», но Мур быстро привык. А еще как карамелька на вкус, сладкая ледышка – Долли. Долли Богодай. На самом деле просто Дашка она, но вот вычитала в десятом классе в «Анне Карениной», что там героиню Дарью Облонскую как-то неожиданно не по-русски «Долли» зовут, и сразу решила, что так, мол, взрослее. Мур совершенно обалдел от «Анны Карениной» – кто ж сейчас такое читает? Точно, здесь другой мир, другие люди. Он-то еле «Войну и мир» домучил в десятом, да и то лишь из-за Пьера, тезка же, Петр. А Муром он сам себя прозвал года в три. Нормальное имя, может, и короткое, но зато только его.

С утра они вдвоем были, кажется, во всей школе одни, как на Приполярном Урале, и через час уже целовались, и она обняла его, как никто никогда, и прошептала: «Мурчик, какой же ты худой!» Кобальт намалеванных деревьев на декорациях ожил, они зашевелили ветками, куда-то полетел снегирь, щедро и мягко посыпался с белого потолка снег…

Потом пришли одноклассники, еще человек семь. Долька без комплексов льнула к Муру на глазах у всех, и парнишки вроде напряглись сначала, помрачнели, а может, показалось. Нормальные парни. И девчонки тоже. Говорок только у них смешной. Ну и смотрят все, смотрят. Присматриваются. Рослые все, крепкие, что он им – мелкий, ростом не выше Дольки. Ну и пусть.

Потом резко стало некогда, повалила младшая школа: ни одной снежинки или зайца, все больше медведи, да Огневушки-поскакушки, да Данилушки в фартуках с картонными молотками, и еще девчонка высокая, худая-худая, вся в синем и с длинными синими косами из пряжи – неужели Синюшка? Забе́гали учителя и родители, началась елка. Долька засияла в центре зала, как все уральские изумруды сразу. Какая же она красивая, темноволосая, зеленоглазая! Вот ведь тайная сила!

Мур следил, чтоб со звуком все было нормально, и смысл представления улавливал постольку-поскольку, а между елками они опять целовались. И ели яблоки.

Вечером Мур проводил Долли и шел домой в странное это место Разгуляй. Он улыбался. Ксенон двойчатками сиял сквозь пар, бесшумно плыли мимо космические трамваи в новогодних огоньках. Мороз пер синий, как деревья на декорациях, щипал лицо. И опять все пахло яблоками. Снег повизгивал, жесткий. Стужа. Правильно Мур все-таки решил здесь, в этом синем городе, остаться. Так маме с отчимом проще делать вид, что они – обычная семья, папа-мама-близнецы, без отягощения в виде добрачного пацана.

Близнецам теперь другая жизнь, китайская, можно посочувствовать. Они хоть и младше его на два года, а уже переросли, лоси, одни девки на уме. Сами белобрысые, как финны. Хоккеисты. А он – другой, невысокий, темноволосый. Мурашик, как мама зовет. В дедову породу, оказывается, в отцовскую. Одно лицо с молодым отцом со старых фоток, что дед вчера показывал – и фотки тряслись у него в руках. Бедный. Ну ничего, успокоится.