Глава 1

Впервые Извечный увидел ее, когда девочка пела. Она только-только начала выходить из детства, но сила уже бушевала в ней, вырвалась на самой высокой ноте, добралась до границы миров, где стала видима как факел в ночи. Хорошо, что он успел скрыть это зарево, хорошо, что увидел ее первым — истинный источник, средоточие магии, Осколок такой мощи, как рождались когда-то на заре времен, когда они только вышли из хаоса.

Девочка спела последние слова так тихо, что птичий гомон стих вокруг, ветер присмирел, чтобы услышать ее. С завершением протяжного шелковой нежности звука тут же радостно затренькало и зашумело вокруг, словно благодарная публика устроила овации.

— Спой еще, — попросил он из зарослей пахучего кустарника, где скрывался от нее.

Надо было отдать девочке должное, она не испугалась, даже не вздрогнула, лишь вздохнула, раскинула руки как крылья, и песня полилась. Голос ее был сильным, нежным и грустным, ведь пела она о любви. О том, как ждет ее, как мечтает о ней и о том, что половина ее сердца будет принадлежать тому, кто будет его достоин, а себе она заберет половину его. Так они с любимым окажутся связаны вечно, ведь в сердцах заключены и их души. Бессмертный поразился ее знанию, истинному, как мир, начало времен которого он видел, но еретическому, если принимать в расчет то, во что верили сегодня.

Сколько ей? Лет тринадцать от силы, скорее меньше. Откуда такое понимание? Извечный улыбнулся и тут же нахмурился: девочка была слишком заметной для этого мира, который уже давно охотится на таких, как она. Если её найдут, девочка погибнет, значит её нужно было скрыть. Он придет к ней, когда придет нужное время, и попросит о помощи, но не сейчас.

Осколок — она требовала особого отношения. Её нужно было спасти. Особенно от королевы, которая наверняка уже услышала отголоски ее силы, эхом разнесшиеся по границе миров, коконам, что разделяют их владения.

— Тебе нравится, как я пою? — вывел его из раздумья звонкий голос.

— Очень. Хотя петь так, как делаешь это ты, опасно. Ты знаешь об этом?

— Конечно, — она кивнула серьезно, но все портила затаившаяся в губах улыбка: — Но я хотела, чтобы ты пришел. Рассказывают, что ты ужасен, у тебя огромные зубы и крылья как у нетопыря, что ты сосешь кровь невинных жертв, что ты можешь обращаться в птицу и убивать взглядом.

— Странно тогда, что ты надеялась на мой приход.

Девочка выпятила подбородок и поджала губы. Чертовка вырастет в невероятную красавицу — слава о ней выйдет далеко за пределы Равенны. Таких пишут известные художники, таких восхваляют поэты. Ее бы отправить во Флоренцию, под крыло Медичи…

— Я поспорила с мальчишками, что не забоюсь! Это они рассказывают о тех, кто водятся в тенях. Так кто ты? Демон?

— А если вдруг да, ты испугаешься и позовешь на помощь?

— Нет, конечно, демон — это дух мест, — фыркнула она: — Если ты в нашем саду, значит, охраняешь его. Монстры существуют, но их привлекает кровь, а не пение.

«Ах, если бы ты знала, милое дитя, какие монстры приходят на звук такого голоса, — подумал Извечный: — Да и я разве не творил зла?»

— Я не дух места и не из тех, кто скрывается в тенях, выдавленный людьми с их мест обитания.

— Тогда кто ты? Неужели дьявол и будешь искушать меня, как говорят монахи? — он заметил, что девочка насторожилась, и магия вокруг нее закружилась охранным щитом.

— У меня нет привычки искушать детей, — он подумал: — Правду сказать, я вообще никого не искушаю. Ко мне обращаются по доброй воле, когда нет выхода, когда нужна помощь или если становится невыносимо.

— И ты помогаешь?

Он промолчал. Как объяснить ребенку, что он не всегда может или не всегда успевает. Что его именем пользуются и часто — во зло. Что он сам иногда нуждается в помощи… Девочка, как ни странно, поняла все это без слов. От ее печали на небе появились тучки и начал накрапывать дождь. С ее силой точно надо было что-то делать.

— Как тебя зовут, дитя?

— Я уже не дитя, скоро меня начнут сватать! — девочка гордо вздернула свой носик, и тут же обиженно засопела.

— По сравнению со мной все вы — дети, — усмехнулся он: — С кем же имею честь разговаривать?

— Франческа, дочь правителя Равенны Гвидо да Полента[1], — в ее словах не было похвальбы, только констатация высокого положения, как она его понимала. Откуда бы ей знать, что для него игры смертных в высокородность и кастовость были лишь глупым развлечением: — А кто ты? Выйди уже и покажи себя! — девочка проявила Голос, как в песне, через него струились сила и приказ. Извечный даже улыбнулся ее попытке обуздать его.

— Я не тот, над которым ты можешь быть властна, Франческа, и мне нужно твое тайное имя.

— Вот еще! Сам не показывается и не говорит, кто он, а туда же — дай ему тайное имя! Ты точно искуситель! — Франческа притопнула ногой в негодовании.

— У меня тысячи имен. Одни именовали меня Хаосом, другие Порядком. Ко мне обращались как к Извечному, Бессмертному и Демону. Где-то в веках затерялись имена Тот и Идрис. В каждом есть часть моей силы, ведь все они, в свою очередь, часть меня. Выбирай любое, — он усмехнулся.

— Скажи мне свое истинное имя, из которого произошли остальные, — насмешливо проговорила Франческа, взмахнув волосами цвета темного янтаря.

— Оно отнято, спрятано, и я не могу найти его, — опечалился он.

— Кем? — удивилась Франческа.

— Мной же, так было надо.

— Ой, что-то обманываешь ты меня. А может быть имя твое — Гермес Трисмегист[2]? — она хитро прищурила глаза, голубые по радужке вверху и песочные внизу — такие необычные, что даже это было для нее опасно, ведь цвет легко могли счесть за проявление магии: — Не тот ли ты первый алхимик, чьим именем ищут и никак не найдут способ превращения свинца в золото и пытаются открыть философский камень, автор Изумрудной скрижали[3], которую никому не удается расшифровать?

— И он тоже я, только имя сложнее. Алхимики же так и не достигли своего, не так ли? — Гермес, наконец, вышел из-за высокого кустарника и встал перед девочкой, но так, чтобы она не могла разглядеть его лица в тени деревьев, на которые уже упали сумерки. Он окинул взором ее хрупкую фигурку, кудряшки и милое, еще совсем детское лицо. Была Франческа невысокой, но в ее хрупкости уже ощущались сила и власть. Если бы этот ребенок родился на столетия раньше… Она была бы живой богиней, ей бы поклонялись… «И мы бы растерзали ее в попытках заманить каждый в свой лагерь», — одернул себя Извечный.

— Я и вижу, и не вижу тебя. Сила разливается вокруг и скрывает твою внешность, могу разглядеть лишь твой размытый силуэт, — призналась Франческа и вздохнула.

— Так и должно быть. Чем меньше у тебя останется воспоминаний обо мне, тем лучше. А ты спой мне снова, и я взамен принесу тебе клятву, что приду, если ты позовешь меня.

— Почему?

— В память о тех, кто погиб из-за меня. В память о первых днях этого мира. В надежде все исправить.

Франческа ничего не поняла, но набрала полную грудь воздуха и запела о том, что происходило вокруг — бесконечные войны из-за веры и границ иссушали мир, Инквизиция хватала и сжигала женщин лишь за то, что они лечили и спасали других, чума сжирала города. Трудно выжить женщине с магией в этом мире, но есть другой, за границей видимого, где таких как она ждут…

— Не надо, — резко прервал ее Гермес, и песнь оборвалась на полуслове: — Откуда ты взяла это?

— Те, кто учит меня, рассказывают, что там я смогу укрыться, — удивилась девочка реакции Гермеса.

— Значит, к тебе уже вызвали королевских наставниц. Не верь им. И не верь ей!

— Разве не ты сказал, что с моей силой мне опасно тут оставаться?

— Я укрою тебя, но если ты уйдешь — назад дороги может не быть, ты будешь заперта там навсегда, ты будешь выходить лишь для того, чтобы учить подобных тебе и забирать их. Снова и снова.

— Что в этом плохого? Они будут спасены!

Гермес не нашел, что ответить. И правда, а что? Кроме того, что этот мир оскудевает магией, и такие как Франческа лечат его. Разве объяснить ребенку, что она должна положить свои юность и жизнь на алтарь спасения того, что не может спасти он сам, его эгоистичное желание исправить то, что он же когда-то начал, ослепленный своими избранностью и своей силой.

— Ты права. Делай, как считаешь нужным. Я клянусь не препятствовать тебе, если решишь уйти, но постараюсь уберечь тебя, если останешься. Просто помни, что ты нужна здесь, ведь далеко на каждая способна перейти границы миров и далеко не за каждой посылают наставниц.

— Поклянись своим сердцем, что придешь, если мне понадобится помощь, что спасешь меня любой ценой от зла, что укроешь меня своей магией, дав смысл жить и избавив от боли.

Он снова улыбнулся ее интуитивному пониманию, что именно нужно было испросить у него.

— Клянусь, что приду, когда буду нужен тебе больше всего. Вспомни обо мне и призови тем именем, которое я открою тебе сейчас.

— Ты же сказал, что оно не истинное!

— И все же я услышу, ибо оно тоже часть моего сердца, к нему и взывай… — Гермес ветром шепнул ей имя.

— Ческа, а ну-ка возвращайся, негодная девчонка, пока папенька не приказал найти тебя с собаками! Немедленно! — донесся от дома зычный крик няньки, и девочка скривила носик и надула губы.

— Иду! — откликнулась Франческа, развеяла щелчком пальцев магию и вышла из беседки в полный цветов сад навстречу бегущим издалека матронам. Судя по злости на лицах, они давно и безуспешно искали ее, скрывшуюся в тенях между мирами. Она обернулась к стоящему все так же под деревьями Гермесу, скрытому от нее его силой: — Не люблю, когда они называют меня Ческой, мое истинное имя Фра, только вот с такой интонацией, — она пропела особым образом. Он повторил, и трава колыхнулась в такт того, что он сделал все верно.

— Не боишься давать мне такую власть над собой?

— Нет, Гермес Трисмегист, ведь ты поклялся своим сердцем.

— Найди меня, воззвав к нему, если будет необходимость, — сказал Гермес, и девочка кивнула, а затем побежала навстречу запыхавшимся нянькам.

Извечный взмахнул плащом, который тут же стал крыльями, в тени совсем черными, почти как первая тьма, и поднялся в небо. Внизу осталась маленькая девочка с огромной силой. Взлетая, он прошептал: «Укрываю тебя властью своей», — и над Франческой замерцал искрами и тут же исчез купол. Ее сила больше не была видна тем, кто мог ее обидеть из-за магии. Вот только Изначальный совершенно забыл о том, что и обычным женщинам в этом мире непросто.

Бессмертный думал, что вернется, когда она войдет в пору — до того, как она полюбит, чтобы сила ее, десятикратно умноженная чувствами, не прорвалась. Он будет приглядывать за этим ребенком. Демон опустился на скалу и замер, разглядывая погружавшийся в темноту, но все еще позолоченный лучами заходящего солнца мир, простершийся перед ним. Облокотившись подбородком на колени, он укрыл себя крыльями и замер, наслаждаясь покоем. В тот миг, когда светило бросило последний взгляд на долины, холодная игла чужой магии воткнулась ему в висок. Гермеса скрутило болью, перед глазами потемнело и воздух сипло вышел из горла, когда он закашлялся.

Он знал, что это.

Такое уже бывало.

Жаль, что сейчас!

Мгновение или вечность длилось это? И мгновение, и вечность, но все же перед глазами прояснилось, а страшная боль сменилась онемением. Он не мог двигаться, не мог пошевелить даже пальцем, да и находился не на утесе, а в темной камере, связанный по рукам и ногам заклинаниями, в центре пентаграммы. Разными цветами магии искрились пентакли и древние заговоры, и вокруг высилась мерцающая знаками защиты и удержания решетка. Кровью были написаны на стенах сотни его имен, и чаще всего — Гермес Трисмегист. Оно пылало, выжигая ему глаза, начертанное правильно: каждая буква из разных алфавитов, давно утерянных и, как он надеялся, забытых — ведь он века старался уничтожить их.