Глава 1

Впервые Извечный увидел ее, когда девочка пела. Она только-только начала выходить из детства, но сила уже бушевала в ней, и вот вырвалась на самой высокой ноте, и добралась до границы миров, где стала видима как факел в ночи. Хорошо, что он успел скрыть это зарево, хорошо, что увидел ее первым – истинный источник, средоточие магии, Осколок такой мощности, как рождались когда-то на заре времен, когда они только появились в мире.

Девочка спела последние слова так тихо, что птичий гомон стих вокруг, ветер присмирел, чтобы услышать ее. С завершением протяжного шелковой нежности звука тут же радостно затренькало и зашумело вокруг, словно благодарная публика устроила овации.

– Спой еще, – попросил он из зарослей пахучего кустарника, где скрывался от нее.

Надо было отдать девочке должное, она не испугалась, даже не вздрогнула, лишь вздохнула, раскинула руки как крылья, и песня полилась. Голос ее был сильным, нежным и грустным, ведь пела она о любви. О том, как ждет ее, как мечтает о ней и о том, что половина ее сердца будет принадлежать тому, кто будет его достоин, а себе она заберет половину его. Так они с любимым окажутся связаны вечно, ведь в сердцах заключены и их души. Бессмертный поразился ее знанию, истинному, как мир, начало времен которого он видел, но еретическому, если принимать в расчет то, во что верили сегодня.

Сколько ей? Лет тринадцать от силы, скорее меньше. Откуда такое понимание? Извечный улыбнулся и тут же нахмурился: девочка была слишком заметной для этого мира, который уже давно охотится на таких, как она. Если её найдут, девочка погибнет, значит её нужно было скрыть, спрятать. Он придет к ней, когда наступит время, и попросит о помощи, но не сейчас.

Осколок – она требовала особого отношения. Её нужно было спасти. Особенно от королевы, которая наверняка уже услышала отголоски ее силы, эхом разнесшиеся по границе миров, коконам, что разделяют их владения.

– Тебе нравится, как я пою? – вывел его из раздумья звонкий голос.

– Очень. Хотя петь так, как делаешь это ты, опасно. Ты знаешь об этом?

– Конечно, – она кивнула серьезно, но все портила затаившаяся в губах улыбка: – Но я хотела, чтобы ты пришел. Рассказывают, что ты ужасен, у тебя огромные зубы и крылья как у нетопыря, что ты сосешь кровь невинных жертв, что ты можешь обращаться в птицу и убивать взглядом.

– Странно тогда, что ты надеялась на мой приход.

Девочка выпятила подбородок и поджала губы. Чертовка вырастет в невероятную красавицу – слава о ней выйдет далеко за пределы Равенны. Таких пишут известные художники, таких восхваляют поэты. Ее бы отправить во Флоренцию, под крыло Медичи…

– Я поспорила с мальчишками, что не забоюсь! Это они рассказывают о тех, кто водятся в тенях. Так кто ты? Демон?

– А если вдруг да, ты испугаешься и позовешь на помощь?

– Нет, конечно, демон – это дух мест, – фыркнула она: – Если ты в нашем саду, значит, охраняешь его. Монстры существуют, но их привлекает кровь, а не пение.

«Ах, если бы ты знала, милое дитя, какие монстры приходят на звук такого голоса, – подумал Извечный: – Да и я разве не творил зла?»

– Я не дух места, я не кто-то из тех, кто скрывается в тенях, выдавленный людьми с их мест обитания.

– Тогда кто ты? Неужели дьявол и будешь искушать меня, как говорят монахи? – он заметил, что девочка насторожилась и магия вокруг нее закружилась охранным щитом.

– У меня нет привычки искушать детей, – он подумал: – Правду сказать, я вообще никого не искушаю. Ко мне обращаются по доброй воле, когда нет выхода, когда нужна помощь или если становится невыносимо.

– И ты помогаешь?

Он промолчал. Как объяснить ребенку, что он не всегда может или не всегда успевает. Что его именем пользуются и часто – во зло. Что он сам иногда нуждается в помощи… Девочка, как ни странно, поняла все это без слов. От ее печали на небе появились тучки и начал накрапывать дождь. С ее силой точно надо было что-то делать.

– Как тебя зовут, дитя?

– Я уже не дитя, скоро меня начнут сватать! – девочка гордо вздернула свой носик, и тут же обиженно засопела.

– По сравнению со мной все вы – дети, – усмехнулся он: – С кем же имею честь разговаривать?

– Франческа, дочь правителя Равенны Гвидо да Полента[1], – в ее словах не было похвальбы, только констатация высокого положения, как она его понимала. Откуда бы ей знать, что для него игры смертных в высокородность и кастовость были лишь глупым развлечением: – А кто ты? Выйди уже и покажи себя! – девочка проявила Голос, как в песне, через него струились сила и приказ. Извечный даже улыбнулся ее попытке обуздать его.

– Я не тот, над которым ты можешь быть властна, Франческа, и мне нужно твое тайное имя.

– Вот еще! Сам не показывается и не говорит, кто он, а туда же – дай ему тайное имя! Ты точно искуситель! – Франческа притопнула ногой в негодовании.

– У меня тысячи имен. Одни именовали меня Хаосом, другие Порядком. Ко мне обращались как к Извечному, Бессмертному и Демону. Где-то в веках затерялись имена Тот и Идрис. В каждом есть часть моей силы, ведь все они, в свою очередь, часть меня. Выбирай любое, – он усмехнулся.

– Скажи мне свое истинное имя, из которого произошли остальные, – насмешливо проговорила Франческа, взмахнув волосами цвета темного янтаря.

– Оно отнято, спрятано, и я не могу найти его, – опечалился он.

– Кем? – удивилась Франческа.

– Мной же, так было надо.

– Ой, что-то обманываешь ты меня. А может быть имя твое – Гермес Трисмегист[2]? – она хитро прищурила глаза, голубые по радужке вверху и песочные внизу – такие необычные, что даже это было для нее опасно, ведь цвет легко могли счесть за проявление магии: – Не тот ли ты первый алхимик, чьим именем ищут и никак не найдут способ превращения свинца в золото и пытаются открыть философский камень, автор Изумрудной скрижали[3], которую никому не удается расшифровать?

– И он тоже я, только имя сложнее. Алхимики же так и не достигли своего, не так ли? – Гермес, наконец, вышел из-за высокого кустарника и встал перед девочкой, но так, чтобы она не могла разглядеть его лица в тени деревьев, на которые уже упали сумерки. Он окинул взором ее хрупкую фигурку, кудряшки и милое, еще совсем детское лицо. Была Франческа невысокой, но в ее хрупкости уже ощущались сила и власть. Если бы этот ребенок родился на столетия раньше… Она была бы живой богиней, ей бы поклонялись… «И мы бы растерзали ее в попытках заманить каждый в свой лагерь», – одернул себя Извечный.

– Я и вижу, и не вижу тебя. Сила разливается вокруг и скрывает твою внешность, могу разглядеть лишь твой размытый силуэт, – призналась Франческа и вздохнула.

– Так и должно быть. Чем меньше у тебя останется воспоминаний обо мне, тем лучше. А ты спой мне снова, и я взамен принесу тебе клятву, что приду, если ты позовешь меня.

– Почему?

– В память о тех, кто погиб из-за меня. В память о первых днях этого мира. В надежде все исправить.

Франческа ничего не поняла, но набрала полную грудь воздуха и запела о том, что происходило вокруг – бесконечные войны из-за веры и границ иссушали мир, Инквизиция хватала и сжигала женщин лишь за то, что они лечили и спасали других, чума сжирала города. Трудно выжить в этом мире женщине с магией, но есть где-то другой, за границей видимого, где таких как ждут…

– Не надо, – резко прервал ее Гермес, и песнь оборвалась на полуслове: – Откуда ты взяла это?

– Те, кто учит меня, рассказывают, что там я смогу укрыться, – удивилась девочка реакции Гермеса.

– Значит, к тебе уже вызвали королевских наставниц. Не верь им. И не верь ей!

– Разве не ты сказал, что с моей силой мне опасно тут оставаться?

– Я укрою тебя, но если ты уйдешь – назад дороги может не быть, ты будешь заперта там навсегда, ты будешь выходить лишь для того, чтобы учить подобных тебе и забирать их. Снова и снова.

– Что в этом плохого? Они будут спасены!

Гермес не нашел, что ответить. И правда, а что? Кроме того, что этот мир оскудевает магией, и такие как Франческа лечат его. Разве объяснить ребенку, что она должна положить свои юность и жизнь на алтарь спасения того, что не может спасти он сам, его эгоистичное желание исправить то, что он же когда-то начал, ослепленный своей избранностью и своей силой.

– Ты права. Делай, как считаешь нужным. Я клянусь не препятствовать тебе, если решишь уйти, но постараюсь уберечь тебя, если останешься. Просто помни, что ты важна всем тем, кто останется здесь, ведь далеко на каждая способна перейти границы миров и далеко не за каждой посылают наставниц.

– Поклянись своим сердцем, что придешь, если мне понадобится помощь, что спасешь меня любой ценой от зла, что укроешь меня своей магией, дав смысл жить и избавив от боли.

Он снова улыбнулся ее интуитивному пониманию, что именно нужно было испросить у него.

– Клянусь, что приду, когда буду нужен тебе больше всего. Вспомни обо мне и призови тем именем, которое я открою тебе сейчас.

– Ты же сказал, что оно не истинное!

– И все же я услышу, ибо оно тоже часть моего сердца, к нему и взывай… – Гермес ветром шепнул ей имя.

– Ческа, а ну-ка возвращайся, негодная девчонка, пока папенька не приказал найти тебя с собаками! Немедленно! – донесся от дома зычный крик няньки, и девочка скривила носик и надула губы.

– Иду! – откликнулась Франческа, развеяла щелчком пальцев магию и вышла из беседки в полный цветов сад навстречу бегущим издалека матронам. Судя по злости на лицах, они давно и безуспешно искали ее, скрывшуюся в тенях между мирами. Она обернулась к стоящему все так же под деревьями Гермесу, скрытому от нее его силой: – Не люблю, когда они называют меня Ческой, мое истинное имя Фра, только вот с такой интонацией, – она пропела особым образом. Он повторил и трава колыхнулась в такт того, что он сделал все верно.

– Не боишься давать мне такую власть над собой?

– Нет, Гермес Трисмегист, ведь ты поклялся своим сердцем.

– Найди меня, воззвав к нему, если к тому будет необходимость, – сказал Гермес, и девочка кивнула, а затем побежала навстречу запыхавшимся нянькам.

Извечный взмахнул плащом, который тут же стал крыльями, в тени совсем черными, почти как первая тьма, и поднялся в небо. Внизу осталась маленькая девочка с огромной силой. Взлетая, он прошептал: «Укрываю тебя властью своей», – и над Франческой замерцал искрами и тут же исчез купол. Ее сила больше не была видна тем, кто мог ее обидеть из-за магии, совершенно забыв о том, что и обычным женщинам в этом мире непросто.

Бессмертный думал, что вернется, когда она войдет в пору – до того, как она полюбит, чтобы сила ее, десятикратно умноженная чувствами, не прорвалась. Он будет приглядывать за этим ребенком. Он опустился на скалу и замер, разглядывая погружавшийся в темноту, но все еще позолоченный лучами заходящего солнца мир, простершийся перед ним. Облокотившись подбородком на колени, он укрыл себя крыльями и замер, наслаждаясь покоем. В тот миг, когда светило бросило последний взгляд на долины, холодная игла чужой магии воткнулась ему в висок. Гермеса скрутило болью, перед глазами потемнело и воздух сипло вышел из горла, когда он закашлялся.

Он знал, что это.

Такое уже бывало.

Жаль, что сейчас!

Мгновение или вечность длилось это? И мгновение, и вечность, но все же перед глазами прояснилось, а страшная боль сменилась онемением. Он не мог двигаться, не мог пошевелить даже пальцем, да и находится не на утесе, а в темной камере, связанный по рукам и ногам заклинаниями, в центре пентаграммы. Разными цветами магии искрились пентакли и древние заговоры, и вокруг высилась мерцающая знаками защиты и удержания решетка. Кровью были написаны на стенах сотни его имен, и чаще всего – Гермес Трисмегист. Оно пылало, выжигая ему глаза, начертанное правильно: каждая буква из разных алфавитов, давно утерянных и, как он надеялся, забытых. Ведь он так старался века уничтожить их.

– Здравствуй, Гермес Трижды Величайший. Теперь, надеюсь, ты услышишь наши призывы, – к клетке подошел монах лет тридцати – ничем не примечательный, каких были тысячи вокруг. Бледный, с маленькими глазками и узкими губами – незаметный в своей безликости: – Я Генрих Крамер, но все зовут меня Инститорис. Нас ждут великие дела!

– Думаешь удержать меня этим? – Гермес усмехнулся наивности собеседника